Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 127)

По утрам на косьбе дышалось легко. Аромат трав, обрызнутых обильной росой, выделял прохладу короткой летней ночи. Брызнувшие краски зари рано будили птиц, и гомон их из лесных чащоб неумолимо плыл над травяным лугом. Обласкав человеческий слух, разноголосье пернатых уносилось в просторы высокого неба и в зелёную ширь земли.

«Коси, коса, пока роса. Роса долой, косец домой», — говаривали в старину. Так оно и делалось. Первый прокос на травянистом лугу делали по броду — косили не как попало, а выбирали траву по спелости и укосистости. Траву разбивали на полосы — делали броды, отсекая укосистую траву в низинах от неуко-систой на буграх. Разбивку травяного луга на полосы обычно делали двое мужиков. Уйдёт, бывало, мужик на несколько саженей по луговой траве, чуть ступит в ином месте в низинку, а его из-за высокой травы и не видно.

— Эй, Костюха, подними кверху косу, не вижу тебя, — кричал напарник по разметке травяных полос.

Костюха поднимал кверху косу и ждал, когда к нему по ориентиру поднятой косы по густой и высокой траве проберётся его напарник. Как только узенькая полоска примятой ногами травы — брод — была проложена, можно было делать первое прокосиво на лугу. Считалось, что первое прокосиво в начале сенокоса было равнозначно первой борозде на пахоте по весне. Первое прокосиво на лугу делали по жребию. На всю артель косцов, сколько их было по количеству, нарывали на короткие кусочки стебель длинной травинки. Один кусочек делали длиннее всех остальных, и кому он доставался, тот и начинал открывать сенокос первым прокосивом.

Кто из косцов верил в силу Божию, тот перед началом первого прокосива складывал щепоткой три пальца правой руки и клал на грудь крестное знамение, а потом, поплевав на мозолистые ладони, начинал косить. Все становились друг за другом ступенчатой вереницей на равные расстояния, махали косами; из высоких стеблей густой травы вереница косцов маячила цветными повязками на головах баб и пёстрыми рубахами на плечах мужиков. Звучное шипение кос от натужных ударов о стебли травы, широкие размахи рук и чуть заметные приседания при поворотах сливались в единую песню крестьянского труда на покосе, и та песня сулила им благополучие в жизни.

Позади каждого косца оставалась вымеренная размахом косы ровная полоска травяной стерни. Длинными жгутами лежали на земле валки скошенной травы, которая через сутки превращалась в пахучее сено зелёно-сероватого цвета.

Солнце всё выше поднималось над вершинами ближнего леса, и утренняя прохлада уступала место наступающей дневной жаре. Косцы, каждый, словно ружьё, таща на плече свою кормилицу-косу, уходили домой. По домам их ждал сытный завтрак. На время сенокоса поймичи резали кто овцу, кто теленка; часто жарили рыбу, взятую из своих садков; молоко, масло и яйца в большинстве хозяйств были безвыводно, а уж о картошке, капусте, луке, огурцах, горохе, моркови ни у кого не возникало забот ни летом, ни зимой. Полезай, бывало, в голбец-подполье или зайди в чулан и бери там и овощь любую, и кусок мяса.

По утрам на покос выходили всё больше мужики. Бабы оставались дома справлять дела по хозяйству да стряпать. В полевую страду и в сенокос они, как и мужики, вставали с утра пораньше, чуть свет, кружились и лямали в домашних заботах. Бабы старались быстрее управиться по дому, а когда приближался полдень, они уходили в поля сушить сено. Малолетняя ребятня оставалась на попечении старух, а то и вовсе одна. «Лишние» по дому бабы уходили вместе с мужиками по утрам косить и работали так, что иногда у нерасторопных верзил подрезали косами пятки.

Позавтракав, косцы-утренники ложились спать, забираясь в белые холстинные пологи, повешенные в чуланах либо на поветях над скотиньими дворами, от комаров. Приятно было спать в пологе. Бывало, лежишь в нём на домотканом постельнике с разноцветными полосками, а внутри постели шуршит ржаная соломка, приятно обтирают лицо шершавой грубизной белые холстинные наволочки перьевых подушек. Умели пойменские женщины делать большие, удобные пологи. Люди ложились в те пологи, как в сказочные сундуки. Лёжа в пологе, поднимешь, бывало, руку кверху, и не достанешь пальцами до его крыши, раскинешь по сторонам, и они не упираются в стенки. В пойменских пологах могли свободно умещаться три, а то и четыре взрослых человека. А если туда забирались спать только муж с женой, то они могли лечь в нем хоть вдоль, хоть поперёк. Редкая ткань полога не пропускала внутрь ни единого комарика. А уж за пологом их не счесть! Комары чувствовали человеческий запах издалека и собирались вокруг полога в огромные пискливые толчеи. Жителям поймы пологи были необходимы так же, как избы. Изба скрывала людей от непогоды и стужи, а полог защищал их от несметных полчищ комаров, которым летом безраздельно принадлежало воздушное пространство поймы.

В пологе спалось превосходно. Ложась в него отдохнуть, человек минуту-другую послушает комариную песню и заснёт сладким деревенским сном. Особенно крепко спалось в пологах, когда шёл дождь. Капли дождя барабанили по драночной крыше избы, по двору, и это была лучшая колыбельная.

Отдохнув в пологе от утренней косьбы и дождавшись, когда полуденное солнце высушивало скошенную накануне траву, крестьяне спешили убирать вчерашнее сено.

Скошенная трава ворошилась ручными граблями потом не единожды. Она серела, превращалась в хрустящую соломку. Сгребённое в валки сено бугрилось на поле, как озёрная зыбь. В запаренной солнцем траве людские ноги утопали выше колен.

Дикорастущие травы в междуречье были настолько сочны и вкусны, что некоторые виды тех трав с удовольствием ели в сыром виде не только домашние животные, но и сами люди. Не знаю как по-научному, но была трава, которую называли тюре-на. Она в изобилии росла в пойме. Ростом была не так уж высока, но с мощным стеблем, похожим на кукурузный. В начале июня, когда трава была ещё молодой, местные жители, а особенно деревенская ребятня, с удовольствием ели тюрену прямо на лугу во время сенокоса. Сочная, сладкая была трава — мальчишки и девчонки пойменских деревень в каждый сенокос специально ходили на луга за тюреной.

В низинах, среди естественных трав, росло много дикого стрельчатого лука и перистого чеснока. Круглые пустотелые стебли дикого лука по цвету были похожи на перья лука огородного, но ростом поменьше. Цвет перьев дикого чеснока напоминал цвет листьев салата. Дикого луку и чеснока в отдельных низинах поймы было так много, что они заполняли собой довольно внушительные пространства и вытесняли своей плодовитостью такие мощные влаголюбивые растения, как осока и хвощевина. В начале июня за диким луком и чесноком многие молого-шекснинцы ходили на луга специально и рвали их там для приправы своих печных варев. Огромными колониями рос и всем известный щавель. Много видов и других трав родилось на лугах в поемной междуреченской низменности. И все те травы косились людьми вручную и превращались в доброе сено.

На сбор сена сначала в копны, а потом в стоги да в сараи люди тратили много силы. Глянет, бывало, человек на сухую траву, взбудораженную ручными граблями на большущей плешине земли, и невольно приходит в смятение, думая: это сколько же надо человеческих сил, чтобы вовремя убрать с того участка столько сена до единой травинки?

В междуречье люди работали без интервью для газет, о них не писали очерков и рассказов, не говорили по радио, не давали грамот, не фотографировали на доски почета, они не имели понятия об орденах и медалях. Труд на сенокосе и уборке определялся лишь одной мерой: будет сено в стогах и сараях — будут сыты домашние животные, а через то и люди. Мужицкие и бабьи руки без механизмов умели делать в деревне всё.

Как при единоличном ведении хозяйств, так и потом при колхозах — времени на сенокос отводилось не больше двух недель. При благоприятной погоде за это время жители поймы вручную выкашивали все травяные луга, смётывали сено в стога и убирали в сараи. Стогам на территории поймы не было счёта, на больших массивах лугов они стояли целыми колониями. Каждый стог стоял на земле, не касаясь её. Основание под стог тщательно готовили. В землю вбивали многосаженную жердь-стожар. Чтобы она не клонилась при порывах ветра и не повалила при этом стог, его возле земли скрепляли козлинками-сошками, а под сошки на землю клали ворох кустарника. Поэтому сено в пойменских стогах не гнило, но сохраняло свой аромат всю зиму, было не хуже, чем из добротного сарая.

Хорошо сметать сено в стог было делом непростым, в противном случае оно могло «загореться», то есть в ненастные осенние дни его могло глубоко к середине пробить дождём. От этого сено внутри согревалось, прело и разлагалось, в нем скапливалось тепла столько, что в солнечные дни от такого прелого стога шёл пар — стог гнил, горел. Но такое у крестьян поймы случалось крайне редко. Пойменские мужики и бабы умели отлично метать сено в стоги. У молого-шекснинцев получалось так, что там, где они скашивали и высушивали траву, там же и оставляли сено на хранение на зиму. Причем без всяких упаковок, перевязок и строительства каких-либо сооружений под сено.

Сам процесс стогометания не сложен, здесь важна равномерность укладки сена в стог по всей площади круга — от основания до его конусообразной вершинки. Укладка сена производилась спирально: начиная от стожара, кончая кромками стога. Стожар в центре стога и козлинки-сошки вокруг него с набросанными на землю ветками кустарника были своего рода продувной вентиляцией. А четыре свитых из длинных ивовых прутьев переметины, положенные поверх стога, служили гнётом и предохраняли сено от ветров.