Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 122)

Хотя в Никаноровской семье было семь здоровых мужиков и все они долгое время работали сообща — в один котел совместной жизни, ни сам Никанор, ни один из его сыновей не норовили стать зажиточными крестьянами. Семья жила по-тогдашнему средне. Спали на самодельных кроватях, да и то не все. Зимой — только старшие. А кто помоложе да ребятня застилали пол домоткаными постельниками и укладывались на них. А ложились-то не на спину, а на бок, чтобы занимать меньше места на полу. На ночь одни супруги отгораживались от других ребятами. В спальных постельниках и подушках хрустела солома; укрывались холщовыми дерюгами. За зимнюю ночь воздух в избе становился смрадным, как дух в литейке старого завода, где даже к такому зловонному запаху люди привыкают. Спальное одеяние с ночи на день убиралось из избы на мост, что был прямо перед ней. Постельники с подушками и дерюгами постоянно большим штабелем возвышались за входной дверью избы. Летом спать было легче. В избе, развалясь на соломенных постельниках, как господа, спали только три старика — Никанор с Анной и мой прадедушка Феоктист. Сыновья, снохи, внуки деда размещались на ночь кто в чулане, кто на мосту, кто на поветях над скотиньим двором.

Стряпать по утрам вставали сразу четыре бабы: бабушка и трое молодок. Двое крутились у печи с чугунками, горшками, ухватами, чистили сразу по полмешка картошки, месили большую квашню теста, чтобы испечь хлеб. А ещё двое на дворе, ухаживая за скотиной: поили и задавали ей корм.

Мы три года прожили у дедушки. Жили в тесноте, но спокойно и безобидно. Все друг друга уважали, норовили во всём потрафлять главе семьи. А он был домовитый, хороший старик, за наживой не гнался, никого не обижал, члены семьи ему доверяли во всем.

После революции крестьянам делили землю по числу едоков в каждой семье. Никанору досталось порядочно. Чтобы обрабатывать свой надел, удобрять навозом, вырастить хороший урожай да потом посытнее поесть, дед распорядился заиметь в своем хозяйстве двух лошадей, двух коров, больше десятка овец, ежегодно держать поросенка, чтобы резать его, да еще двух телят на мясо.

Зимой Никаноровы сыновья каждый вечер носили с озера или из колодца по десять-двенадцать ушатов воды и выливали её в кадку на шестьдесят ведер. Та кадка всю зиму стояла в кутке избы; в ней постоянно была вода и для людей, и для скотины.

Для разнообразия в семейных харчах Никанор и его сыновья сеяли на клочке земли коноплю, обрабатывали её стебли и вязали кужи и одровицы для рыбной ловли.

Делиться стали спустя три года после того, как последний сын Никанора Иван, мой отец, женился. Лесу на избы припасли быстро, и семеро мужиков за три года сделали пять добротных изб со скотиньими дворами. В избе деда осталась жить семья его среднего брата Николая, а пять других отделились.

Мой отец поставил свою избу на Ножевском хуторе — на самом берегу Мологи, в полутора верстах от дедушкиной деревни Новинка-Скородумово. Место было красивое, всё в зелени. Клены, вязы, кудлатые ивы, толстенные дубы подступали почти вплотную к восьми хуторским домам. То хуторское поселение образовалось в нелегкий 1922 год.

Земля Брейтовской волости находилась в стороне от бурных событий тех лет. Первая мировая война 1914 года, Октябрьская революция, гражданская война особого разорения в жизненный уклад деревень Брейтовской области не принесли. Те две войны и революция унесли из деревенских семей немногих мужиков-кормильцев, и гибель их тихо оплакивали одни близкие. Брейтовская волость, как и все междуречье, была лесной глухоманью, медвежьим углом. Ближе чем на восемьдесят верст от волостного центра не было ни одного крупного города.

Из шести сыновей Никанора Зайцева лишь двоим пришлось быть на двух войнах — предпоследнему Семёну и младшему Ивану, моему отцу. Семён по прибытии с гражданской войны вернулся в свою деревню Новинка-Скородумово. Вскоре уехал в Петроград, там отыскал себе приют и работу, обзавёлся семьёй и жил до начала Великой Отечественной войны. В сорок первом был сразу же мобилизован на фронт. Командовал дивизионом, потом артиллерией дивизии. В сорок третьем году Семён погиб под Харьковом в звании подполковника.

Мой отец Иван был блондин, блондинистей остальных братьев. Когда в парнях вечерами гулял за околицей и оказывался среди деревенских девок, то они звали его больше не по имени, а по фамильному прозвищу Заяц. На эту кличку он никогда не сердился, а лишь улыбался тонкогубым ртом. Суховатая фигура с жилистыми руками, невысокий рост, слегка впалые щёки давали большую схожесть Ивану с его отцом Никанором.

В 1916 году отцу пришлось воевать с немцами. Будучи в царской армии, он с боями дошёл до Галиции, много дней и ночей провёл в окопах. Позднее рассказывал, как неграмотные русские солдаты, насланные в большинстве из крестьянских семей, храбро дрались с неприятелем за русскую землю.

В семнадцатом году отец был ранен в левую руку разрывом немецкой шрапнели, лежал в лазарете. После заключения Брестского мира, в марте восемнадцатого года, пришёл домой, в Молого-Шекснинскую пойму, в свою родную деревню Новинка-Скородумово. К отцу тогда не раз приходили деревенские мужики, чтобы послушать его рассказы о дальних военных походах, узнать о жизни людей в тех далеких краях, где жил Иван.

По прибытии с войны Иван Зайцев женился, а через четыре года с помощью братьев и отца поставил себе избу на Ножевском хуторе. Мне было тогда три года. Жизнь на хуторе текла в ломке отцовских крестьянских рук работой в поле да на постройке своего дома. С 1922 по 1930 годы отец крестьянил единолично, а в тридцатом организовался колхоз, в который вошли Ножевский и Делицынский хутора. Отец стал его председателем. В этой должности он работал до переселения людей из поймы. Весной сорок третьего года в возрасте 53 лет Иван Зайцев был взят на фронт, а летом того же года погиб.

Мологская деревня Новинка-Скородумово была домов в десять, и стояли они на берегу подковообразного Видинского озера в один посад. Было то озеро длиной около трёх вёрст, и на обоих его концах располагались два странных земляных холма, которые люди называли болонами и дали им имена Видинский и Новинский — по названию близлежащих к каждому деревень. Расстояние между холмами по прямой не превышало версты. Старожилы говаривали, будто бы те холмы сделали люди во времена татаро-монгольского нашествия на Русь, и будто бы Новинский холм был натаскан шапками татар, а Видинский насыпали русские ратники, и будто бы в Новинском холме «захоронен золотой конь». Раскопок тех холмов никто никогда не делал, кто его знает, что там?

Новинский холм был высотой саженей в пять, длиной — не меньше полусотни саженей, формы — квадратной, похожий на огородную грядку; располагался он по всей своей длине с востока на запад.

Интересно само название деревни Видино, расположенной возле одного из тех холмов. Не отражало ли оно и впрямь правду слов наших предков, связанную с историческими событиями давно минувших времён? Видино — это значит: видно. А ведь и впрямь с холма на холм было очень хорошо видно вдаль даже через кустарники и промежуточный лес.

Отом, чтоместность, гденаходилисьНовинка-Скородумово и Видино, могла быть историческим местом, свидетельствует и то, что по территории нынешнего Брейтовского района в десятке километров от бывших холмов-болонов и ныне протекает древняя речка Сить, на которой, как свидетельствует история, были сражения русских воинов с татаро-монголами под предводительством русского князя Игоря.

У жителей брейтовской земли существовала своя версия гибели князя Игоря. Будто бы князь в бою с татаро-монголами был ранен у Сити, невдалеке от нынешнего села Брейтово, и его тяжелые нагрудные латы, защищающие от неприятельских стрел, утянули князя на дно. И речку эту наши далекие предки нарекли в честь храброго князя и того случая с латами — Латы-гора.

Название села Брейтово, ставшего вначале волостным, а затем районным центром, тоже свидетельствует о военных событиях давно прошедших лет. В далеком от нас XIII веке, когда на русские земли обрушилось великое нашествие опустошителей — татаро-монгол, в армию на Руси не призывали по каким-либо правилам и законам, а забривали. Мужиков просто-напросто брили: снимали им волосы с головы. А с бритой головой, как с пометкой, мужику и деваться было некуда, кроме как идти в ратное войско, которое тогда так нуждалось в солдатах для отпора пришельцев. Видно, на том месте, где и поныне стоит Брейтово, в ту далекую старину голоса «Брей того!» раздавались часто.

Ну, а бывшие в Молого-Шекснинской пойме всего в восьми верстах от Брейтово странные земляные холмы-болоны, возле которых позднее образовались деревни Новинка-Скородумово и Видино, похоже, были своеобразными границами, через которые не смогли переступить опустошители татаро-монголы в своём движении на северо-запад и в Европу.

Когда четыре с половиной десятка лет тому назад вся пойма между Мологой и Шексной ушла под воду Рыбинского водохранилища, те два холма, а особенно Новинский, ещё несколько лет были хорошо видны с бугра от деревни Ножевниково, что ныне стоит в трёх километрах от райцентра Брейтово. Ныне тех странных холмов, возле которых прошло моё детство и моя юность, уже нет — их размыли волны водохранилища.