Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 121)

В каждой крестьянской семье были хорошие условия для сушки грибов. На жестяной противень, а то и просто на деревянную доску, тонким слоем клали прямые стебли ржаной соломы, на неё накладывали грибы-сушеники и засовывали в натопленную русскую печь. Пока они сушились, в избе стоял грибной аромат. Солили грибы в осиновые кадки, которые на зиму убирали в голбцы-подполья. Грибные солянки, пшеничные пироги с сушёными грибами, солёные рыжики и грузди, серухи либо волнухи со сметаной почти всегда украшали праздничные и будничные столы пойменцев.

В пору грибного сезона многие семьи на три-четыре дня отрывались от полевых работ, бросали дела по дому и на лошадях уезжали в лес за грибами, кто за какими хотел. Так в грибной сезон делалось во многих междуреченских деревнях не только в пору ведения единоличного хозяйства, но и позже, при колхозах. Колхозные правления выделяли специальные дни для сбора грибов. Такое решение было разумной данью мудрой традиции.

Приехав, бывало, в лес за грибами целой семьёй, крестьяне распрягали лошадей, чтоб они покормились лесной травой, и тут же, невдалеке от остановки подводы, начинали собирать грибы — они были кругом. На подводу ставили по две-три гуменные корзины, которыми во время молотьбы носили мякину. Те корзины за несколько часов доверху заполнялись грибами. Из лесу домой все грибники шли пешком — грибов было так много, что у лошади от грибной тяжести выступал пот на спине.

Много белых грибов росло в дубовых рощах. Под дубьем они были низкорослыми, упругими, с тёмно-бурыми шляпками, на корню в них редко заводились черви. Кроме белых, под дубьями никакие другие грибы не росли. Разве соседки с дубом — берёзки или осинки — рождали недалеко от него подберёзовики, подосиновики, а то и нарядные мухоморы. Возле отдельных дубов белые грибы росли ежегодно. До наступления сезона на грибы-сушеники в пойме повсеместно заканчивали сенокос.

В некоторых местах вековые коренастые дубы росли промеж собой нечасто, и во время сенокоса вокруг каждого дуба выкашивалась трава, как метёлкой подметалась. В конце июля или в августе подойдёшь, бывало, к какому-нибудь плодовитому на грибы дубу и в нескольких саженях от его корявого ствола и выпученных на поверхность земли корней-лап залюбуешься увиденным зрелищем. Тёмно-бурые кругляшки-шляпки белых грибов — одинаковых фасонов, да разных размеров, словно кем-то рассыпанные да пленённые повзрослевшей травой-отавой, виднеются под тем дубом. Грибы гнездились в траве темными мячиками, беспорядочно брошенными природой в её играх. Добрые были грибы. Нагнешься над грибом, протянешь руку, чтобы сломать его, а грибной-то корень и не умещается в растопыренные пальцы, едва поддается усилию. Под дубом белый гриб стоял так же крепко, как и сам дуб-исполин. Обойдёшь, бывало, в августовское утречко три-четыре плодовитых на грибы дуба и не успеешь оглянуться, как корзинка уже полня белыми до самого обруча.

Пчёлы

Дубья в пойме примечательны ещё и тем, что в них нередко жили дикие пчёлы. В больших деревьях с толщиной ствола у земли около двух мужицких обхватов от времени иногда образовывались вместительные дупла. В тех дуплах часто вили гнёзда птицы. Находили себе в них убежище и дикие пчёлы.

Прежде мужики говорили, что гнездовья пчёл нетрудно найти, если внимательно проследить за пчелой, когда она собирает мёд с какого-либо растения. Набрав ношу нектара или пыльцы для построения сот в улье, пчела к месту своего гнездования обычно летит по прямой линии. По направлению этих полетов люди и находили в прежние времена пчелиные гнезда.

В том далёком прошлом многие занимались специальным поиском мёда от диких пчёл, так называемым бортничеством. Но в последнее столетие существования поймы сбор мёда от диких пчёл не являлся для жителей тех мест промыслом, а носил случайный характер.

Дикие пчёлы любили гнездиться в дуплах больших дубов, нередко высоко над землей. Случалось, что, найдя пчелиное гнездо, люди вынимали из него по полтора-два пуда чистого мёда, а то и больше. Диких пчёл искали по осени, а найдя, не зорили их ульев, а забирали домой. Для этого старый дуб срубали топором или спиливали пилой под самый корень, осторожно валили на землю и аккуратно выпиливали место гнездования пчёл. А потом клали выпиленный дубовый кряж на подводу и вместе с пчёлами да ульем увозили в деревню. Там устанавливали ту дубовую колоду в тынах-огородах, и пчёлы жили в дупле всю зиму. По весне из дубового дупла их пересаживали в колоды-домики. Так жители поймы одомашнивали диких пчёл, размножали их. А пчёлы ответно служили людям, принося целебную сладость.

Мой отец многие годы держал пять колод-ульев, где у нас жили пчёлы, питомицы диких пчёл. Чтобы пчёлам было тепло зимой, чтобы они не вымерзали, отец даже сделал для них специальный мшанник — приземистый деревянный сруб из толстых брёвен с прокладкой в пазах сруба лесного мха. Поверх сруба была сделана пологая крыша. Её покрывали ржаной соломой. Была в том срубе специальная дверь — в неё вносили колоды-домики с ульями и устанавливали в тот мшанник. Ни один из ульев в том мшаннике зимой никогда не погибал.

В огородах многих деревень междуречья можно было видеть дощаные колоды-домики с ульями. Домашним пчеловодством в пойме занимались многие. Буйное разнотравье, большое количество ивы, вербы, липы — всё это в пору цветения в изобилии дарило свой сладкий нектар пчёлам-труженицам, а они дарили людям — мёд. В начале мая, во время цветения ивы-вербы, её серёжки были настолько сладкими, что грех было не полакомиться. Деревенская ребятня то и дело залезала на кусты верб и наламывала целые охапки веток с серёжками, а потом сосала те серёжки, как леденцы. Первый взяток мёда пчёлы брали именно с ивовых верб-серёжек.

Из всей части пойменских деревень, относящихся в последние годы существования поймы к территории Брейтовского района, особо увлекался пчеловодством делицкий хуторянин Максим Васильевич Голубин. Он не раз говорил, что лучшего места для пчеловодства, чем Молого-Шекснинская пойма, вряд ли можно было сыскать на огромном пространстве русского северо-запада.

Я хорошо помню Максима Васильевича. То был незаурядный человек, страстно любивший живую природу. Высокий лоб Голубина, его светлые усы под носом с горбинкой и обезоруживающая улыбка придавали его лицу особое благородство. Когда он говорил, то, пожалуй, сильнее всех волжан окал по-мологски.

Жил он в небольшом хуторке Делицы вблизи Мологи в полуверсте от села Борисоглеба, а от Брейтова — всего в семи верстах. Как и многие другие, хутор Делицы образовался в пойме в начале двадцатых годов. Семья Голубиных переехала жить на делицкий хутор из ближней от села Борисоглеба деревни Новинка-Скородумово. Жить в Делицах — была одна красота, уж очень там была хороша природа. Почти на полверсты от окон хуторских домов тянулось озерко — узкое, с золотистыми карасями. На многие версты к западу от хутора уходил вдаль пахучий сосновый бор, перемешанный с ельником. Крестьянские поля и травяные луга, рыба, дичь, грибы, ягоды — всё было рядом с хутором.

О Максиме Васильевиче Голубине помнят теперь немногие. А между тем он верно служил отечеству, русской земле. В Первую мировую войну юный Максим был призван на службу Его императорского Величества последнего царя России Николая II. Служил во флоте, на Балтике. И оказался на крейсере «Аврора» огромном по тем временам морском судне с командой в 578 человек. Когда 25 октября 1917 года «Аврора» произвела сигнал к штурму Зимнего Дворца в Петрограде, Максим Голубин был на крейсере. Потом во время коллективизации хутор Делицы и хутор Ножевской объединили в колхоз, который носил имя декабриста Рылеева. С первого дня организации того колхоза и до переселения людей из поймы Голубин работал в колхозе сначала счетоводом, потом председателем.

Всё свободное время Максим Васильевич использовал для занятия любимым делом — для ухода за пчёлами. Любил он их, ухаживал за ними, как истинный пчеловод, знал многие тайны жизни этих удивительных созданий природы. Мёд от голубинских пчёл потребляли многие крестьяне окрестных с хутором Делицы деревень, и зачастую без всякой платы. За пчеловодческий труд Максим денег не брал. Большую часть мёда он не продавал, а раздавал бесплатно…

Часть 2. Былая жизнь людей поймы

В большой семье возле странных холмов

Людей в Молого-Шекснинской пойме жило немало, и все одинаково: не бедно, да и не богато. Крестьянские семьи по тамошним деревням были многолюдными. Я и сам появился на свет в большой семье.

Родился я в сенокос, в конце июня 1919 года в семье Ивана Никаноровича Зайцева — крестьянина деревни Новинка-Скородумово Брейтовской волости уезда Мологского, губернии Ярославской. Две мои набожные бабки и мать обратились к местному священнику из села Борисоглеба отцу Федору. Приближался праздник в честь святых Петра и Павла. Отец Федор трижды, как полагается, окунул мое нагое тело в купель и нарёк Павлом.

У моего деда по отцу, Никанора Феоктистовича Зайцева, и его супруги Анны, моей бабушки, родилось десять детей, из которых в живых остались шесть сыновей. Все шесть выросли, обзавелись семьями и много лет подряд сообща тянули нелёгкую лямку крестьянской жизни. До 1922 года наша семья и семья деда жили вместе. В избе Никанора в ту пору народа скопилось — двадцать два человека. Семья была похожа на улей, где под одной крышей, словно пчёлы, жили три старика, двенадцать молодых мужиков и баб и семеро их детей. Обедали за четыре приёма: сначала ели дети, потом шесть сыновей Никанора, после усаживались шесть его снох; последними трапезничали глава семьи со своей женой Анной и дряхлый старик Феоктист. Сыновья Никанора на аппетит не жаловались: как садились есть, ставили на стол блюдо с варевом не меньше ведра.