Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 119)

Во время зимних духовых заморов в озерах поймы происходило странное явление. В любом из них духовая шла не более двух-трёх суток. Потом вода резко менялась. Примерно за неделю до наступления духовой она мутнела и оставалась такой на период интенсивной подвижки рыбы, от нее из проруби во льду шёл неприятный запах. Но через двое-трое суток после духовой она становилась прозрачной, неприятный запах пропадал; снулая рыба оживала.

В крупных озёрах рыба во время зимних духовых заморов погибала лишь частично. Большинство её переносило тяжёлое природное испытание. Это проверялось фактами весенней ловли. Когда озёра вскрывались ото льда и начиналась ловля, никто никогда не видел в тех озёрах погибшую во время заморов рыбу. В озёрах было много подземных ключей-родников. По-видимому, они влияли на очищение воды в озёрах, которое происходило сразу после духовых заморов.

В духовые не каждая порода рыбы приходила в отчаянное движение в поисках кислородных отдушин. Например, почти все озёра изобиловали золотистыми и линевыми карасями и большими, нередко четверти по две, вьюнами с ярко-жёлтыми полосами по бокам вдоль тела. Ни караси, ни вьюны во время духовых заморов в движение не приходили, а всю зиму преспокойно дремали на дне водоёмов.

В озёрах и болотах поймы зимой много рыбы ловили кувшинами и одровицами. Кувшины плели из ивовых прутьев с одной или двумя горловинами для захода рыбы. Одровицы по форме были похожи на кувшины, но к ним помимо прутьев была необходима нитяная сеть. Она натягивалась на каркас, сделанный из толстых прутьев ивняка, и тот каркас назывался одром.

Кувшины и одровицы ставили в езы, сделанные по перволедью. Езами называли решётки-стенки, которые перегораживали неглубокие заводи. Их плели из ивовых прутьев, из травы осоки или из хвоща. В езах между этими ивовыми решетками и травяными стенками, запущенными в лёд до дна озера, оставлялись окна-проходы для рыбы. В те окна и ставились кувшины и одровицы, в которые нередко набивалось столько рыбы, что из проруби на лёд её приходилось вытаскивать с большими усилиями. Езовая ловля была распространена в наших местах повсеместно, этим способом зимой вылавливалось рыбы сотни пудов.

В те времена в Молого-Шекснинском междуречье государственных рыбхозов не было, рыбоохранные меры отсутствовали, рыбу ловили только частники — в большинстве для своих домашних нужд, реже — на продажу, возили её на продажу в крупные сёла.

Много рыбы ловили перед весенним разливом Мологи и Шексны, когда таял снег и вода шла на прибыль. В быстротекущих ручьях и речках на длинных шестах, вбитых в землю, ставили дужные и крылатые кужи. Мужики-рыболовы делали их из пеньковых или из льняных ниток, а чтоб они меньше прели в воде, — дубили в корковом дубовом отваре. В местах весеннего хода рыбы в кужи попадались крупные судаки, лещи, щука, голавли, плотва, язи, а нередко и золотистые волжские сазаны.

Кужи-дужанки часто ставили и после водополицы, когда Молога входила в свои реки. На берегу вбивали в землю крепкий кол, привязывали к нему пеньковую веревку саженей в двадцать-тридцать длиной, на свободный конец которой прикрепляли самодельный якорёк из камней. Рыбак выезжал на лодке к середине реки, вытягивал веревку на всю её длину и бросал якорь в реку. Да уж потом на верёвку навязывали пять-шесть куж-дужанок, промеж них закрепляли небольшие камни-подвески и тогда пускали в воду. Кужи ставились с вечера на ночь, а ранним утром проверяли их, снимали добычу, снимали с верёвки и выставляли на берег сушить.

У тех куж ячейка была крупная, потому мелкая рыба в них не попадалась. Когда рыбалку кужами заканчивали и выходили на берег, то сначала шли домой за деревянными ушатами, которыми зимой носили воду из проруби для всяких нужд, в те большие ушаты наливали немного воды, перекладывали туда из куж рыбу, и два человека на коромысле уносили её из лодки в садок. Пойманную кужами рыбу многие пореченские мужики подолгу, даже до поздней осени, хранили живьём либо в небольших озерках невдалеке от деревни, либо в садках, которые специально для этого делали из досок или плели из ивовых прутьев наподобие огромных корзин-кузовов. Дощаные ящики-садки и плетённые из прутьев кузова устанавливали на берегу озера, внутрь клали камни, а потом пускали туда рыбу. В озерке-садке крупная рыба чувствовала себя хорошо. Хозяин мог брать из того садка рыбу всё лето — какую захочет и сколько захочет. Рыбьи садки никто никогда не запирал ни на какие замки, никто их не охранял, все они были без присмотра. Воров в нашей пойме сроду не бывало.

Ягоды

Молого-Шекснинская пойма изобиловала грибами и ягодами. Без их больших запасов не жила ни одна семья междуречья.

Малина и земляника, калина и смородина, клюква и морошка, ежевика и черёмуха, черника и гонобобель, брусника и костяника густо покрывали пойменскую землю. Природные условия как будто специально были созданы для того, чтобы всюду зрели ягоды. Этому способствовали леса, достаточное количество влаги и число солнечных дней в году. Почти каждое лето было у нас теплым и солнечным. Дикие растения и всякая живность плодились в междуречье очень хорошо. Тогда ни один квадратный метр земли не испытывал там всех тягот выдуманной человеком химизации. Все леса, луга, водоёмы, грунтовые воды, воздух — всё вокруг было естественным, первозданным, не потревоженным насилием над природой.

Ягоды чёрной и красной смородины любили, чтобы рядом с ними росли ольха, ива, черёмуха и дуб. Такие леса летом походили на своеобразные северные джунгли. В те чащобы местами не мог проникнуть из-за буйной листвы солнечный свет. Там-то крупной чёрной смородины и бывало в изобилии. В последний месяц любого лета пойдёшь, бывало, от деревни к ближнему лесу, раздвинешь руками кусты подлеска — и замрёшь очарованный. На раскидистом смородинном кусте, казалось, широкой лапчатой листвы меньше, чем чёрно-смолянистых ягод. А если присядешь возле того куста на корточки, то увидишь, как отяжелевшие от спелости гроздья ягод гнут ветки к самой земле. Шагнёшь чуть в сторону, оглядишься по сторонам — совсем рядом, окружённый крапивой, красуется ещё один смородинный собрат, да раскидистее кроной и плодовитее первого. Двинешься дальше в глубь ольшаника — и в тех его лесных зарослях, где земля между кочек и лесных выворотней покрыта толстым слоем опавших в прошлые года листьев, которые от гниения вперемешку с водой образовывали мягкую подушку, увидишь смородину еще дюжее. На гривках и земляных кочках кусты мощней и стеблями, и ягодой.

Гниение и прелость прошлогодней растительности порождали бесчисленные полчища комаров, личинки которых, разрыхляя почву, благотворно влияли на плодовитость всей междуреченской земли.

С тех пор, как люди поселились в пойме, и до последних дней её существования нередко бывало, что к веткам смородинных кустов, которые росли в ольшаниках местами большими колониями, рука человека не прикасалась подолгу. Ягоды лепились гирляндами, гроздьями свисали к земле, словно крымский виноград. Были они крупные, чёрные и на каждой, как на горошине, покрытой лаком, играл зайчик солнечного света. Возьмешь, бывало, ту набухшую от спелости ягоду в рот, и её пряный кисловато-сладкий сок ударяет по языку и нёбу, как глоток хмельного свежего пива. Бывало, обери ягоды только с одного куста, и добрая банка варенья будет стоять в голбце[534] для чайного лакомства в зимнее время. Только вот варенья в прежние времена жители поймы почти не варили: тогда не было столько сахару, как теперь. Чай тогда пили не внакладку, а вприкуску, да еще и с оглядкой. С маленьким кусочком сахара выпивали, бывало, по цельному ведёрному самовару. Да и то не в каждой крестьянской семье.

Кто собирал в лесу чёрную смородину, то её сушил, а зимой пёк с ней пшеничные пироги или заваривал те ягоды кипятком и пил вместо чая, это считалось пользительным, как лекарство.

Красная смородина росла в пойме обособленно от чёрной. Она чаще встречалась в ивняке, на склонах оврагов, в низинах покосных лугов, по берегам озёр, малых речушек и ручьёв. Этот вид смородины был тоже плодовит. Ягоды были бордового цвета и кисловато-сладкие на вкус, деревенская детвора любила красную смородину. В середине августа всегда ягоды заманивали ребят своей прелестью в кустарники. Дети лакомились теми ягодами не хуже, чем пряниками. Выберутся из смородинных кустов на поляны и лужайки перемазанные ягодой, словно красной краской, — лицо красно, руки красны… Мальчишечьи рубахи и штаны, девчоночьи платья тоже от раздавленных, красных ягод пятнились узорами от воротов до подолов и кромок штанов. Мамки и бабушки за то выражали своим отпрыскам недовольство всяк по-своему. Отстирать ягодное пятно было непросто. Да и мыло-то в те времена Бог весть как доставали.

Красную смородину никто из местных жителей не заготовлял. Вся та ценная по своим качествам ягода из года в год вырастала, созревала и опадала на землю.

На лесных полянах тут и там были разбросаны приземистые стебельки земляники и костяники, на них ярко-красными пятнышками рдела сочная ягода — лакомство ещё и для тетеревиных да куропаточных выводков.

Высокие, стройные рябины осенью маячили гирляндами оранжевых ягод по кромкам лесов. В январские морозы и февральские метели горьковатой рябиной охотно кормились тетерева-шипуны, им её хватало наесться вдоволь.