Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 118)
Проходило немного времени, и наш сторожевой орал во всё мальчишечье горло:
— Ванькя! Клюёт!
Торопясь, бежал Ванькя по воде к своей удочке. Толстое удилище, воткнутое в дно реки, так качалось, что его вершинка почти скрывалась в воде. Пацан выдёргивал из земли удилище, делал рывок на себя и с усилием выбродил из воды на берег, таща за собой пеньковый шнур-кабалку. Леска к берегу не шла, натягивалась, но он всё-таки подводил кабалку к берегу, и тогда в мутной воде была видна попавшая на щучий крючок большая рыбина. Толстоспинный голавль фунта на четыре, а то и на пять, услышав наши суматошные крики, рвался на удочке в береговой воде, как взбешённый зверь, заарканенный внезапно охотником. Возле наших ног мелькал то его чёрный хвост, то крупные чешуйчатые бока, то белое с оранжевыми плавниками брюхо.
— Ленькя, давай заступ! Заступом его по хребтине! — кричал рябой Колька, растопырив пальцы и сгорбя спину, готовый в любую минуту всем телом навалиться на крупную рыбину.
Выброшенный общими усилиями на берег, голавль отплясывал на земле, обдавая нас шлепками иловой грязи. Голавля успокаивали ударом палки по хребтине возле головы и утаскивали в крапиву от палящего солнца. Справившись с голавлем, клюнувшим на Ванькину удочку, мы ждали поклевки на других. Поймав каждый по большой рыбине, гордые шли домой, болтали, перебивая друг друга, похвалялись своим рыболовным красноречием. Мы успешно ловили голавлей несколько лет подряд — до тех пор, покуда не подросли. А деревенскому парню в те времена было уже не до рыбалки: земля с хлебной полосой, травяной луг и домашняя скотина с лихвой поглощали всё его время и силы.
Мой дедушка Фёдор-карасятник-Ерошкина мать и отец Иван, а повзрослев, и я осенью успешно ловили голавлей на тычки. Тычками мы назвали простые донные удочки, у которых вместо гибкого и длинного удилища была короткая, заостренная на одном конце палка толщиной в палец, а длиной не более двух четвертей. На середине такой палки привязывали крепкую леску длиной около двух саженей. К свободному её концу прикрепляли прочный, нередко самодельный, крючок из драночного гвоздя или из жёсткой проволоки. Грузилом служили разные железки, а то и просто камешки. Вот и всё было оборудование у той удочки-тычки.
При ловле рыбы на тычку приманкой брали небольших лягушек-перволеток. Ловить рыбу на такие удочки начинали с середины августа, а заканчивали уже при ледоставе. Принцип ловли на тычки прост. Набрав в луговой низине с ведро молодых лягушат и взяв с десяток удочек-тычек, мы вечером, после захода солнца, шли к реке. Разматывали с палки леску, а саму её втыкали заостренным концом в землю возле самого заплеска так, чтобы она оказалась в воде. Отсюда и название удочки — тычка. Надев лягушонка за обе губки на крючок тычки, приманку забрасывали в реку на всю длину лески. Лягушка, посаженная на крючок тычки, не умирала, по многу часов барахталась в воде, привлекая рыбу. И так, на расстоянии пяти-семи саженей друг от друга, мы расставляли все тычки по заплеску берега в любом месте. Тычки стояли ночь, а рано утром, до восхода солнца, мы их проверяли, брали рыбу, сматывали лески на палки и уносили домой и удочки, и улов…
В конце сентября выйдешь, бывало, пораньше к берегу Мологи и сразу почувствуешь, что прохлада уползающей ночи не очень-то хочет уступать место потеплению наступающего дня. Густая роса покрывает траву и голые плешины земли, кисея тумана лежит над водной гладью реки. Тронутая желтизной листва ивняка и кудлатых осинок лоскутками пятнится среди молодых дубков. Песенная пора птиц уже прошла, щебетанье отзвенело, и лишь речные куличики изредка подают голоса из мокрой береговой хляби возле воды.
Постоишь минуту-другую у обрыва реки, полюбуешься началом осенней благодати, потом опустишься к береговому за-плеску, подойдёшь к какой-нибудь удочке-тычке да и не увидишь на песке возле воткнутой палки сардов толстой нитяной лески-кабалки — вся она врезалась в землю. Ага, думаешь, на этой тычке что-то есть… Надеясь на крепость нитяной лески, а она редко подводит, выволакиваешь голавля на берег и, бывало, с десятка тех первобытных снастей-тычек я нередко за одно утро снимал пять-шесть прекрасных голавлей.
На удочки-тычки, снабжённые лягушками, тогда часто попадались крупные язи, окуни, судаки, а иногда и щуки. Но разбойницы-щуки часто перегрызали нитяные лески и уходили в воду вместе со снастями.
В октябре ловить голавлей на удочки-тычки ещё было можно, но лягушек добыть было уже трудно. Готовясь к зимней спячке, они прятались в норы. Мой дедушка Фёдор заготавливал лягушат для ловли рыбы на тычки заранее, обычно в начале сентября. У него в подполье избы, в уголку, была вырыта в земле не широкая, но аршина в полтора глубиной, ямка с поднутренними стенками, чтобы лягушки не выпрыгивали из неё. В ту ямку дед набирал травы вперемешку с ольховыми листьями и сажал туда по нескольку сотен штук наловленных лягушат. Лягушата жили в ямке подолгу, и дедушка брал их, когда ему была нужна рыба. С конца сентября на лягушку хорошо ловились и налимы.
Хорошей приманкой для рыбы было по осени мясо большой речной ракушки. Мы у тех ракушек раскалывали крепкие створки, доставали ракушечье мясо, разрезали его на куски и наживляли им свои удочки-тычки. Осенью особенно хорошо на ракушки попадался налим. Ракушки в Мологе жили огромными колониями. Их было много и в Шексне, и в самой Волге.
В иных местах они сплошь заполняли речное дно. Некоторые участки песка в воде от ползков больших ракушек были исполосованы витиеватыми узорами, как покрывало на кровати невесты, расшитое затейливыми кружевными узорами. В чистейшей воде Мологи царство насекомых, водорослей и моллюсков составляло благодатный корм для всех обитателей водной стихии.
Ловлей рыбы на удочки-тычки мы тогда заканчивали летний сезон ужения рыбы. В конце ноября приходили морозы, реки и озёра сковывал лёд, наступала новая пора ловить рыбу иными способами — следить за её духовыми заморами в больших озёрах, ловить ее езами, кувшинами и одровицами.
Зимние заморы рыбы и ловля её в езах
По осени от полного высыхания небольших озёр и болот гибло в них много рыбы. Полностью гибла она и в малых непроточных водоёмах зимой. Последние заморы рыбы, хоть и не в каждую зиму, наблюдались и в больших озерах поймы — таких, как Сулацкое, Дубное, Видинское, Ветренское и Подъягодное. Происходило такое природное явление лишь в те зимы, когда морозы были очень крепкие и вываливало много снега — тогда плотно закупоривались все водоёмы. От этого в них прекращался доступ воздуха, подо льдом нарушался природный газообмен, образовывался застой воды и она начинала гнить. Для рыбы наступало удушье, она была вынуждена покидать места своих зимних стоянок: искать воздушных отдушин. Происходили рыбьи заморы в феврале или в начале марта, когда озёра были ещё покрыты толстым слоем льда и снега. Местные жители называли зимние заморы рыбы духовой (рыбе было душно, и она задыхалась).
В духовую на озёра выходили жители близлежащих пойменских деревень, чтобы половить осоловелую рыбу. Мужики пешнями долбили проруби во льду, и рыба в те проруби лезла на свежий воздух, как пчелы лезут в леток улья. На больших озёрах в ледовые проруби нередко высовывали головы полупудовые щуки, лезли на свет крупные лещи, язи, окуни, плотва и всякая другая рыба. Люди били её самодельными острогами, вычерпали веревочными сачками.
В духовые за короткий зимний день мологжане набирали из прорубей сачками, накалывали острогами и брали в ловушки столько рыбы, что её, замороженной, надолго хватало и людям, и свиньям, и курицам многих деревень.
В духовую рыба в больших количествах скапливалась в тех местах, где протекали подземные ключи-родники — обычно у берегов. Многие жители приозёрных пойменских деревень знали те ключи-родники, ждали скопления в них рыбы и во время духовой делали у тех родников замины. На ином озере в одном замине рыбы брали десятками пудов. Сделать замин было делом трудоёмким, поэтому мужики для этого объединялись в артель. Замины делались так. То место в озере, где был родник и где скапливалась рыба, обдалбливали пешнями сквозной дугообразной бороздой — от одной точки берега до другой. Места у береговых ключей-родников обычно были неглубокими. При устройстве замина лёд из прорубленной борозды наверх не поднимался, к нему ещё добавляли всякую всячину — древесные сучья, прошлогоднюю траву осоку, срубленные специально для замина кочки с травой, снег. Вся эта смесь заминалась кольями до самого дна проруби. Отсюда и название — замин. От этого за-мина рыба по берегам у ручья-родника оказывалась в западне. Обманув таким образом рыбу, начинали по всей площади замина раскалывать лёд на крупные куски и вытаскивать его прочь. Получался вскрытый ото льда резервуар, а в нем рыбы, другой раз, больше, чем воды. В заминах брали крупную рыбу, мелочь оставалась воронам и сорокам, которые пировали в тех местах по нескольку дней.
Подземные ключи-родники били и по серёдкам пойменских озёр. Из тех ключей со дна озёр на поверхность постоянно шли белые пузыри, насыщенные тёплым газом. От этого во льду образовывались незамерзающие полыньи с длинными полосами в разные стороны. Ключевые полыньи были похожи на морских осьминогов. В духовую глотнуть свежего воздуха к тем ключевым родникам на серединах озёр рыбы подходило столько, что она до отказа забивала собой все ледяные полосы в ключах. Бывало, разгребешь снег у какой-нибудь ключевой полыньи и видишь, как в её тёмных полосах белеют живые и мёртвые щуки, судаки, лещи и всякая другая рыба. Которая рыба была ещё живой — ту брали, а уснувшая — та вся пропадала.