Павел Волчик – Летаргия 3. Пробуждение (страница 10)

Майя пыталась дышать глубоко, но никак не могла наполнить лёгкие. Её грудь словно стягивал невидимый корсет.

Ей хотелось разрыдаться, но и это у неё не получалось. Слёзы просто текли из глаз, не принося облегчения, и быстро высыхали на горячих щеках.

После гибели близнецов, такие приступы то ли сильной тревоги, то ли безудержного страха случались с Майей уже трижды. И хорошо, что на этот раз она могла уйти от всех далеко в лес.

Ей не хотелось, чтобы её видели, успокаивали, утешали. Особенно она боялась за маленькую Лизу, которая всегда остро чувствовала состояние матери. Она бы тут же осыпала вопросами и ещё сильнее вцепилась бы, повисла на руке и требовала внимания.

Даже те несколько минут, что Майя высвободила на то, чтобы прийти в себя и побыть в одиночестве, стоили Лизиной истерики и слёз. Но Кира и Саблин всё поняли без слов и взяли девочку с собой на прогулку.

Журчание воды и шум деревьев не успокаивали.

Майя с трудом поднялась. Её руки и ноги словно окостенели.

Нужно возвращаться. Спасать человечество. Она горько улыбнулась. Сейчас она не могла помочь даже самой себе, не то, что миру.

Она задрожала, подышала на озябшие руки. Пустой лес, обступившие её безмолвные деревья таили неясную угрозу. Угрозу таила и туманная дымка вдалеке, острые тонкие и сухие ветки напоминали Майе шипы. Пугали скрип и любое движение.

Ей захотелось назад, к людям.

– Привет, – послышался бесцветный голос.

Она вздрогнула и сделала шаг назад. Под ногой хрустнула ветка.

За стволом сосны, выглядывая только наполовину, стоял Фима. Он не глядел на неё, его больше занимало отковыривание кусочка коры от сосны.

– Ты… Разве ты не остался в машине? – Майя шмыгнула носом и отвернулась, чтобы он не видел её красных глаз.

– Так и есть. Но потом я решил пойти за тобой и посмотреть, что ты делаешь. Ты плакала.

Майя прищурилась.

– Тебя разве не учили, что следить за взрослыми нехорошо. Я… Мне нужно было по личным делам…

– Мама тоже так делала – уходила от всех поплакать. Пряталась в ванной, – ответил Фима, как отрешённо. – Я иногда стоял под дверью и слушал.

– Я не твоя мама, – Майя наконец нашла в себе силы посмотреть на него.

Что-то во внешности Фимы отталкивало. И дело было не в грушевидной фигуре, тощих руках и оттопыренных ушах. Не в толстых капризных губах и масляных глазках. Фима говорил то, что думал, но это было не простодушие и наивность ребёнка. Он делал так, потому что никто не научил его выбирать слова и задумываться над поступками. Люди вокруг интересовали его исключительно как инструменты. Майя поняла это сразу, стоило только заглянуть в эти пустоватые глаза. Люди его не особенно интересовали. Но она почему-то вызывала в нём любопытство.

– Ты красивая, – снова повторил он.

– Спасибо, – выдавила она, сомневаясь в том, что это вообще был комплимент. Скорее, какое-то не до конца высказанное желание.

Да, он говорил то, что думал. Но было как-то жутко слышать его мысли.

Майя решила воспользоваться моментом и расспросить мальчика о его прошлом.

– Когда все остальные уснули, ты не почувствовал себя по-другому? – поинтересовалась она.

Он всё также стоял у дерева, и его лицо было скрыто наполовину. Ему вдруг наскучило ковырять кору.

– Нет.

– Может, ты почувствовал в себе необычные способности, как у Человека-паука…

Фима посмотрел на Майю насторожено.

– Нет.

Он опустил глаза. И она без труда определила, что он врёт.

Возможно, пока они были наедине, рискованно было спрашивать, но она всё же спросила, чувствуя, что в иных обстоятельствах он не раскроется:

– И всё-таки ты ушёл так далеко от города сам, без всякой помощи. Тебе никто не помогал?

Он промолчал. Прикусил нижнюю губу и начал ещё интенсивнее отдирать пальцами кору.

– Ты знаешь, куда мы едем, Фима?

– Знаю. К горе. Там живёт Нечто.

– Ты тоже его видел?

– Тоже.

Майя снова ощутила озноб, но на этот раз не из-за холода.

– Оно не хочет, чтобы вы его убивали, – Фима вышел из-за дерева. – Оно только хочет поиграть.

– Откуда ты знаешь?

Фима вяло пожал плечами.

– Оно со мной говорило.

Майя досчитала до пяти, вдохнула и выдохнула.

– Ясно… Знаешь что? Мы не собираемся его убивать. Мы только…

– Оно так не думает, – перебил мальчик.

На его лбу появилась угрюмая морщинка. Как у старичка.

Майя подошла к нему и заглянула прямо в глаза.

– Скажи мне, Нечто просило тебя о чём-то? Может быть, приказывало тебе?

Фима стоял с неподвижным лицом, по отсутствующему взгляду можно было сказать, что он где-то далеко, но поджатые губы выдавали то ли скрытое упрямство, то ли недоверие.

– Оно… – начал Фима.

Вдалеке послышались голоса. Мальчик обернулся.

На тропинке показались трое: Тымнэвакат, Остап и Нелли. Девочка и северный охотник по обыкновению перешучивались, и настроение у них, судя по всему, было хорошее. В последнее время Майя редко слышала чей-то смех.

Рот Фимы закрылся, как ворота неприступной крепости, и больше не открывался.

Когда пассажиры размяли ноги и пришли в себя (маленькую Лизу укачало), две машины: большой джип и крохотная розовая малолитражка снова отправились в путь.

То ли небольшая передышка, то ли солнечная погода заметно оживили путешественников. Недавние ссоры как будто забылись и в салонах двух разных машин активно обсуждали одно и то же: как долго ещё ехать, какой будет Неглерия, зависшая на вершине Эльбруса и, что, собственно, они предпримут при встрече с ней.

На первый вопрос можно было ответить лишь примерно, как, впрочем, и на все остальные. Изначально неспящие рассчитывали, что путь займёт не больше суток, но вот уже дважды они вынуждены были искать ночлег. И трижды серьёзно задерживались: в первый раз, когда свернули за топливом, второй раз, когда искали детей Майи, и в третий, когда искали объездные пути вокруг столицы.

Логарифм и Остап, которые на этот раз решили поехать в одной машине, негромко обсуждали последствия и перспективы таких остановок. Безусловно, всей группе хотелось поскорее добраться до цели, но чем дальше они продвигались, тем стремительнее ухудшались показатели тестов и состояние неспящих.

Усталость действовала на каждого по-своему. Не все стали раздражительными и скорыми на гнев. Вешников угрюмо молчал и не отвечал на вопросы. Нелли, наоборот, болтала без умолку и нервно хихикала, чем доводила пассажиров до исступления. Тымнэвакат стал больше спать и храпел так, что дрожали стёкла. Кира ловила себя на том, что мысли в её голове путаются, и она уже не помнит, сколько дней они едут. Саблин, сам того не замечая, путал имена. Возможно, это было связано с преклонным возрастом Никанора Степановича, но раньше за ним такой странности не наблюдалось.

Логарифм обнаружил, что забывает слова из китайского и не может воспроизвести в уме и объяснить уравнение Харди-Вайнберга. Может быть, для других это не имело никакого значения, но для доцента, привыкшего рассчитывать на свою великолепную память и острый ум, такой удар был особенно чувствителен. Логарифм ничего так не боялся в жизни, как слабоумия.

Остапу сложно было сказать, что именно переменилось в нём за последнее время. Но он заметил, что чаще роняет предметы, и, пожалуй, тремор в его правой руке усилился.

Теперь они сидели с Логарифмом на заднем сиденье и обсуждали, точнее спорили, как следует бороться с Её величеством Усталостью. А точнее, следует ли вообще с ней бороться? Логарифм утверждал, что отсутствие борьбы – и есть лучшее лекарство. Не нужно спешить. Стоит чаще делать остановки, и они успешно доберутся до цели.

Остап же, утверждал, что необходимы какие-то простые занятия, которые бы позволили психике оставаться в тонусе, но при этом не перегружаться. Майе, Бэлле и Саблину достаточно было того, что они вели машину. Показатели утомляемости у них были ниже, чем у остальных. Пассажиры же их явно утомлялись быстрее оттого, что сидели без дела.

– Заставишь их вязать или складывать оригами? – иронизировал Логарифм. – Не нужно сходить с ума, парень. Понимаю, эта игра в доктора, ищущего чем болен мир, весьма увлекательна. Но не стоит заигрываться. Давай просто довезём их до цели. Что может случиться за те оставшиеся часы, что мы едем?

Остап помотал головой.