Павел Виноградов – Творчество (страница 5)
Кажется, я был первым журналистом, написавшим о нем в краевой прессе. Был 1993 год — переломный и для страны, и для меня. В стране начинался мутный беспредел, а во мне — личный кризис, закончившийся побегом в Питер. Но пока я работал в красноярской «молодежке» и фотограф, уже знакомый со Стеблиным по уфологическому кружку, предложил мне написать про его персональную выставку — то ли первую, то ли вторую.
В ту тревожную от предчувствия грозных перемен пору его картины вошли в идеальный резонанс с моим настроением. Невероятные космические пейзажи, исполненные глубокого мистического смысла, заворожили. Грандиозные фантастические структуры нависали над одинокими — почти всегда одинокими — фигурками людей. Невероятные астральные потоки стремились по вселенной, перехлестывались, завивались в радужные спирали. Я словно сам проходил сквозь воронки пространства-времени, умирая и возрождаясь в торжественной симфонии глубоких насыщенных цветов.
— Сергей, — подал мне широкую, словно каменную ладонь коренастый улыбчивый парень с открытым лицом.
…Я до сих пор не могу осознать его смерть — для меня он жив, хоть и живет где-то очень далеко. Я часто говорю с ним, и иногда кажется, что слышу ответ. Он стал крестным моего сына, значит, я с ним связан и через него. И я твердо знаю, что мы еще увидимся.
Я писал о нем еще не раз, писали и другие — много и восторженно. Мы вели с ним разговоры о Боге, о мире и об искусстве, порой выпивали и буянили. Через два года после знакомства морозным январским утром он провожал меня и жену в аэропорт — мы улетали в Петербург, насовсем. Больше я его в этой жизни не видел.
Он был старше меня на шесть лет, но мы принадлежали к одному поколению — рожденные в недрах обессиленного левиафана, сознающие, что данные нам от Бога способности в реальной советской жизни практически неприложимы. Отсюда трагизм, тоска, горькая ирония и некоторая антисоциальность. Но пути наши были разными. Сергей был художником — всегда им был, а я — лишь восхищенным ценителем живописи. Я же всегда хотел работать со словом, и знал, что умею это. Но это умел и Сергей.
…Мы разгорячены горячительным. Серега берет бумагу и ручку — желает писать стихи. «Художник, рисуй!» — призываю я его, как Дали. Но он продолжает вязать слова…
Он часто сопровождал выставки своих картин стихотворными подписями под ними — принадлежавшими его друзьям в основном. Увы, не успел я поучаствовать в такой совместной художественной акции — а он предлагал, мои стихи ему, кажется, нравились.
Но живопись была для него во главе угла и, наверное, она сама выбрала его. Из Запорожья, где он родился, его занесло в Иркутск, в художественное училище. Это прекрасный, очень культурный город, но вряд ли выпускники этого училища рассчитывали стать известными живописцами — особенно в те годы. В основном, это были художники-оформители — сейчас они называются дизайнерами. Сергей закончил училище до 18-ти — родители отправили его в школу в четыре, будто знали, как мало ему отпущено… А потом — дизайнер спортивных товаров, художник по интерьеру… Жил в Абакане, столице Хакасии. Жена, маленькая дочка, безденежье советского творческого интеллигента. Напряжение в семье нарастает и, в конце концов, она рушится.
— Я благодарен этой женщине за то, что она разрушила наш дом, — говорил он о своей бывшей жене.
…Холодные плиты пола — похоже на морг. Из-под белой простыни пристально и мертво глядит женщина. По простыне сползает гадюка. Зеленовато-голубые тона. «Зеленоглазая» — не типичная картина для Стеблина. У женщины лицо его бывшей жены…
— После развода у меня словно отросли крылья, — говорил он.
Да, похоже, художник Стеблин начинается с этого момента — когда ему было 33 (именно). Отсюда и до самой смерти он писал картины — много и исступленно.
— Картины хлынули сразу, будто кто-то убрал плотину, отгораживающую меня от них. Перед глазами шла как бы кинолента, где каждый кадр — законченная вещь. Я писал жадно, ненасытно, взахлеб, но то, что успел — капля в море, сотая часть того, что видел.
Но он страдал — я знаю. И ревновал жену, и по дочке скучал смертельно. Ее портрет всегда висел в его комнате в золотистой раме — как самое удачное произведение художника.
После развода переехал в Красноярск, где открывалось гораздо больше возможностей.
— Я зацепился за этот город, себя в нем нашел. Тут произошло второе мое рождение.
Нашлись люди, разглядевшие его дар и, что более важно, имевшие возможность его продвигать. Он органично вписался в довольно узкий круг тамошней богемы — художники, актеры, писатели, барды, журналисты. Конечно, это была неформальная страта творческой элиты — официально живописцем он не считался. Но пошли выставки — сначала коллективные, потом персональные, даже в Москве. Публикации, поклонники и поклонницы, известность — пока на региональном уровне. А потом в голове проросла опухоль…
Художник и болезнь — тема глубокая и страшная, не хочется тут много рассуждать об этом. Я не знаю, какими художниками были бы Ван Гог или Врубель без своей душевной болезни. Или Стеблин — без своей опухоли, которая до поры до времени пряталась в голове… Все равно писали бы прекрасные картины, и этого достаточно. Но в этом мире физическое и духовное неразделимы. И кто знает, какие «астральные каналы» открывает повреждение мозга…
— Влияние высших сил я почувствовал рано, — говорил Сергей. — Вернее сказать, чувствовал всегда.
Мистика сопровождала его еще до рождения. Он рассказывал про чудесное спасение его дедушки и бабушки, которые во время оккупации Украины ждали в сарае расстрела. Их спас некто в форме советского офицера — в битком набитом немцами селе… Просто открыл двери сарая и приказал уходить. Потом спаситель исчез неизвестно куда.
Сибирь — тоже волшебное место, сильно повлиявшее на его творчество (кто знает грандиозность тамошней природы, легко ощутит ее в стеблинских работах). Говорил, что в юности «по глупости» оскорбил в Иркутске бурятское божество Бурхана и тот его наказал — Сергей разбился на мотоцикле и всю жизнь мучился с больным коленом. В конце 80-х — начале 90-х страну накрыло плотное одеяло мистицизма, и Стеблин не был исключением. Вступил в уфологическое общество (сокрушался, что, несмотря на это, никогда сам не видел НЛО), полагал, что картины приходят к нему через те самые астральные каналы.
Сначала его творчество действительно больше было «психографией» — когда человек творит автоматически, словно бы получая подсказку из неких потусторонних областей. Подсознательная, эзотерическая живопись.
— Я иногда чувствую себя, будто со стороны, совершенно непричастным к своим картинам — они возникают в мозгу, я переношу их в реальность, и они становятся частичкой мироздания. А я — лишь передатчик…
Но между картинами сотен других «психографов» и стеблинскими разница глубочайшая и очевидная. Как между произведениями бездарей и гения. Однако феномен, без сомнения, существует и имеет отношение к духовному миру. Духовная насыщенность его картин ощущается почти физически. Его работы словно бы форматируют зрителя, сами внушая, как ему их воспринимать. Моя пятилетняя дочка, впервые увидев одну стеблинскую картину — как и все, загадочную и полуабстрактную, радостно закричала: «Двери!» А картина так и называется, только изображает двери в мир иной… В древнеиндийском искусстве это называлось «раса» — невидимая аура вокруг произведения искусства, воздействующая на человека.
«Мы — дети, смотрящие во вселенную Стеблина через окошки величиной с картинную раму, а он Сталкер, проводящий экскурсию перед началом пути», — определила это чувство журналистка Елена Киселева.
Были и более явственные проявления некой силы: в залах с его картинами постоянно сам собой отключался свет, отказывали диктофоны журналистов, непонятно от чего включалась сигнализация. Но Сергей еще в пору нашего знакомства стал отходить от оккультизма. Вспоминая о нескольких случаях своего контакта с «космическими сущностями», говорил: «Это бесы». Постепенно оставил и свою «психографию», стал ясно понимать, что он делает в живописи и как это надо делать. Клал мазки туда, куда нужно, без «подсказок извне». И писал уже не с такой бешеной скоростью — раньше ему, чтобы закончить полотно, иногда хватало несколько часов. Но теперь трудился без лихорадочной спешки, вдумчиво, днями и неделями.
— Образы не пропали, но стали появляться с такой скоростью, которая необходима, — говорил он. — Заканчиваю, приходит следующая картинка. Словно кто-то понял, что я не успеваю фиксировать, и замедлил скорость.
Он опасался, что так угасает талант. Но он просто созрел. Поздние работы Стеблина ярче, они тщательно выписаны, с композицией более свободной и выверенной, чем в ранних. Приходил профессионализм.
Но откуда бы Сергей ни брал свои картины, зла в них нет.
«Если ночью небо черное, это совсем не значит, что оно не доброе… Настоящий художник — человек добрый», — говаривал он.
Настоящий, да. И тот, кто реализовал себя как художник. В Абакане он занимался в кружке карате, и туда же ходил Сергей Тороп, ныне известный как Виссарион, объявивший себя Богом глава тоталитарной секты «Последний завет». Иной раз будущему «богу» сильно доставалось на тренировках от будущего художника. Тороп тоже балуется живописью — помимо основной деятельности.