Павел Уваров – Мир накануне раннего Нового времени (страница 16)
Тем не менее, империям, созданным оседлыми жителями, удавалось, хоть и с переменным успехом, противостоять кочевникам Великой Степи. Но они нуждались в ресурсах: нужно было строить укрепления, содержать сильную армию, предпринимать эффективные, но затратные дипломатические усилия. Империям важно было сохранить свободное крестьянство в качестве основного налогоплательщика и резерва для пополнения войска. А значит, надо было следить за регулярным сбором налогов, составлять кадастры, препятствовать закабалению крестьян крупными землевладельцами. Для всего этого требовалась сильная бюрократия, порождавшая особую политическую культуру. Старые империи, чья традиция уходила в далекое прошлое — Китай, Византия, Иран, демонстрировали на удивление много общего в своем развитии. Они сохраняли и развивали высочайшую культуру, помогавшую возродить страну после упадка или даже временной утраты независимости.
У «имперского чуда» была своя цена. Империя слишком дорого обходилась населению, что было чревато мощными народными восстаниями, она постоянно вела войны и не была гарантирована от военных неудач и вторжений неприятеля. В случае максимального успеха, когда непосредственная угроза ее существованию казалась ликвидированной, империя могла приостановить развитие с целью «заморозить» общество, сохраняя стабильность. Знакомая нам китайская политическая максима, предписывавшая «обрубать ветви, чтобы лучше рос ствол» (или, как вариант, «угнетать корни, чтобы лучше рос стебель»), предполагала отказ от «излишеств», тем более таких, которые угрожали сохранению внутреннего равновесия сил в империи. Этим мотивировался отказ от экспедиций в Индийский океан, введение «морских запретов».
Каким бы тяжким ни было бремя империи, отсутствие имперской традиции или отказ от нее оборачивались еще более тяжелыми последствиями при контактах с номадами. Некоторые из стран, лишенных сильной центральной власти, превратились в пустыню, другие напрямую управлялись завоевателями, третьи эксплуатировались дистанционно — как, например, русские земли в составе улуса Джучи. Часто кочевники, проникая в страну, занимали в ней место военной элиты. В странах Ближнего, да и Среднего Востока военная элита была в целом тюркоязычной, а основное население и уцелевшая часть старой элиты говорили на арабском, фарси и других языках.
Важно, что взаимодействие с кочевым миром и его традициями не было уделом лишь стран, непосредственно окаймлявших Великую Степь. Импульсы, порождавшиеся взаимодействием кочевой и оседлой культур, распространялись на всё новые территории. Одни страны стремились подражать имперской бюрократической модели (Япония, Аннам, Корея, но также Болгария и Сербия, закавказские царства), другие попадали под управление носителей кочевого воинского искусства — наемников и гулямов, захвативших власть (Делийский султанат, мамлюкский Египет). Наследие кочевых традиций могло быть большим или меньшим: так, держава Тимура не была кочевой империей, но для современников и для себя самого он был преемником монгольской славы и удали. Некоторые государства, сложившиеся либо как наследники, либо как наследные противники номадов, усваивали военные и политические традиции, выкованные в горниле взаимодействий кочевых и оседлых империй. Достаточно убедительными примерами среди прочих могут служить Османская империя и Русское государство Московского периода.
Таким образом, регионы соприкосновения кочевого мира с оседлым были центрами, от которых расходились «сейсмические волны». Но, разумеется, они не достигали в равной мере всех регионов Старого Света. Были зоны, в силу своего географического положения, защищенные[19] (хотя бы на какое-то время) от импульсов, исходящих из Центральной Азии («Хартленда» по выражению геополитиков[20]): Япония, Юго-Восточная Азия (особенно ее островная часть), Южная Индия, африканское побережье Индийского океана, не говоря уже об Африке южнее Сахары. И, конечно же, к числу таких регионов относилась Западная Европа.
Отдельным племенам номадов удавалось, перевалив через Карпаты, обосноваться на берегах Дуная, но речь не шла о кочевых империях. Попав в европейский «плавильный котел», бывшие степняки отказывались от кочевых традиций. Немаловажно, что авары, болгары и даже венгры появлялись здесь еще до того, как Западная Европа окончательно обрела свою историческую самобытность.
Трудно отрицать, что географический фактор в судьбах Европы чрезвычайно важен, но нельзя забывать и о ее феноменальном везении. Пройдя как нож сквозь масло по Центральной Европе, круша по пути польские, немецкие, чешские и венгерские воинства, войска Бату-хана и Субэдэй-баатура добрались до Адриатики. А затем в марте 1242 года внезапно ушли в Степь, узнав о смерти Угэдея. Проживи третий сын Чингисхана подольше, Западная Европа могла бы стать улусом с ярлыком на княжение, выданным, например, Людовику Святому. Или же христианский мир вполне мог, объединившись хотя бы под эгидой того же Людовика IX, противостоять утомленному монгольскому войску, как смогли это сделать египетские мамлюки. Только это была бы уже совсем другая Европа, в которой империя неизбежно обретала реальную силу.
Есть привычный набор объяснений успеха Запада, увенчавшихся тем, что иногда называют «великой дивергенцией»[21], «взлетом» (
Как бы то ни было, с XI–XII веков динамика развития Запада отличалась от остальных регионов тем, что период подъема не сменялся периодом неминуемого упадка. Вот теперь нам и понадобился термин «феодализм». В узком, политико-юридическом значении феодализмом называют особую политическую систему, при которой значительная часть функции центральной власти осуществляется местными сеньорами — крупными землевладельцами, управляющими подвластным им населением. Политическая децентрализация сочетается с комплексом взаимных обязательств, как между центральной властью и элитой, так и между сеньорами и вассалами. Феодализм в «широком» (в том числе и в марксистском) понимании — это особый способ производства, основанный на сочетании крупной земельной собственности (как правило, условной, когда хотя бы формально предполагалось, что за эту землю надо нести службу) с мелким крестьянским землепользованием (как правило, наследственного типа). Советские историки исходили из того, что такой способ производства является экономическим базисом феодальной общественно-экономической формации, таким образом, феодализм считался универсальной характеристикой большинства регионов Старого Света в период Средневековья[22]. Сегодня мало кто разделяет этот тезис, однако раздача земель в держание за службу (часто речь шла о праве взимать доходы в свою пользу с определенной территории) встречалась и в Индии, и в арабских странах, на тюркских и славянских землях, а временами и в Китае. Характерно, что эти земли обычно не являлись мотором изменений в экономике. В странах Дальнего Востока экономические инновации чаще происходили в хозяйствах буддийских монастырей, вкладывавших немалые средства в подаренные им земли, угроза отчуждений которых была неочевидной. В ареале действия мусульманского права урожайность существенно выше средней была характерна на вакуфных землях, переданных в неотчуждаемое управление мечетям, медресе, больницам. Понимание того, что земля находится в долговременной собственности владельца, поощряло к заботливому к ней отношению. И, наоборот, благосостояние какого-нибудь помещика-иктадара зависело от благосклонности правителя куда больше, чем от предпринятых усилий по совершенствованию агрикультуры. Поэтому центром приложения всех сил и надежд такого обладателя условного держания был двор султана, эмира, хана, раджи, князя, императора. Если землевладелец в фаворе, он получит новые земли, если нет, то лишится старых земель, а то и головы.
На Западе ситуация была иной, но дело было не в рыцарской чести. В период, когда сформировалась феодальная система, то есть в XI–XIII веках, представители верховной власти, как правило, не обладали ни фондами новых земель, ни возможностью свободно перераспределять старые. Землевладельцу-сеньору зачастую приходилось рассчитывать на то, что он имел, налаживать отношения с крестьянами, заключая с ними писаные или неписаные договоры, обязывавшие стороны свято соблюдать «обычаи», искать новые пути для повышения доходности своих земель, стремиться поощрять создание рынков и торговых местечек на своей земле. Феодализм в «узком» (политико-юридическом) значении, совместившись с феодализмом в «широком» (экономическом) смысле создал вполне благоприятные условия для развития хозяйства. Отсюда и удивительная динамика развития «феодального общества», общества, согласно «узкому определению», раздробленного. Население Латинского Запада в XI–XII веках удвоилось, и такие высокие темпы демографического роста продолжались до начала XIV века. Вопреки иллюстрациям, украшавшим советские учебники истории, в этот период «классического феодализма» Запад не знал ни одного крупного крестьянского восстания, направленного против сеньоров. Жакерия и восстание Уота Тайлера — события более поздней эпохи, впрочем, и их масштабы кажутся смехотворно малыми по сравнению с крестьянскими войнами, бушевавшими, например, в Китае.