Павел Уваров – Мир накануне раннего Нового времени (страница 15)
Писать общую историю Западной Европы того времени значит утверждать взаимоисключающие вещи. Несомненно, что распространение огнестрельного оружия и успехи сомкнутого строя швейцарцев подрывали позиции рыцарства как военной и социальной силы. Но это был век наивысшего расцвета рыцарской культуры и максимального престижа рыцарства, великолепия турниров и расцвета геральдики. Новые рыцарские доспехи обеспечивали гибкость движений и хорошо защищали от пуль. Атака рыцарской конницы на поле боя еще долго считалась решающим фактором победы.
Справедливо много говорят об успехах централизованных «национальных» монархий, видя за этой силой будущее. Но ведь XV век был еще и «эпохой уний», временем расцвета различного рода «композитарных монархий». Могущество городских республик, вольных городов и городских союзов достигло тогда апогея. Города (более эффективно, чем национальные монархии) проводили социальную, экономическую и даже «экологическую» политику. Красноречивым примером последнего является рачительное отношение Нюрнберга, центра металлургии, к своим лесным угодьям — лесам Св. Себальда и Св. Лаврентия.
Трудно не отметить успехи ренессансного индивидуализма, накопление естественно-научных знаний, нарастающую секуляризацию общественного сознания, всеобщее недовольство церковью. Но это был также период религиозного подъема, духовных исканий, время расцвета религиозных братств, создания новых орденов. Когда с негодованием пишут о беспрецедентных масштабах торговли реликвиями и индульгенциями, забывают о том, что без спроса не бывает предложения и люди того времени остро нуждались как в реальном обладании святыми мощами, так и в гарантиях облегчения мук Чистилища.
Не стоит идеализировать европейское общество XV века. Эпоха Ренессанса и «Осень Средневековья» — это не только время высочайшего взлета европейского искусства и духовных исканий, но и время нарастания религиозной нетерпимости, «охоты на ведьм», время опустошительных войн, мятежей, жестокости, массовых фобий и суеверий. Тем не менее, Запад демонстрировал удивительный запас прочности, гибкость и способность решать сложнейшие задачи, не прибегая к политической консолидации.
Если Европа была столь сильна, то не являются ли утверждения о подвиге балканских народов, заслонивших собой Запад от турок, не более чем удобным мифом национальной историографии — сербской, болгарской, румынской? Думается, что фактор времени был важен — время работало не в пользу Османской империи. Конечно, армия Сулеймана Великолепного, осаждавшего Вену в 1529 году, была сильна как никогда. Но и противостоявшая ему Европа была сильнее, чем сто лет назад. Она не стала единой: в союзе с султаном были французский король и венецианский дож, а Лютер писал: «Сражаться против турок — все равно, что выступать против Господа, который уготовил нам розги за грехи». Но Европа опиралась на богатство складывавшегося мирового рынка. Португальцы все же добились того, чтобы пряности и другие восточные товары доставлялись в Европу, минуя Османскую империю, чем сокращали доходы последней и оттягивали ее морские силы на юг. Туркам приходилось воевать и на востоке, где Запад пытался вооружить сефевидов современными пушками. У европейцев в Австрии оказалась неплохая артиллерия, современная фортификация и новые виды вооружения (военачальники Сулеймана с удивлением созерцали трофейные доспехи нового образца, не сковывавшие движений рыцаря). Смелые действия дисциплинированной армии эрцгерцога также впечатлили султана. Но главным было то, что неумолимые законы денежной экономики, действие которых ускорялось прямым и косвенным влиянием Запада, уже начали незаметно подтачивать устои железного османского порядка.
Мировое Средневековье, номады и «роскошь феодализма»
Отступление в прошлое, полезное для понимания прочитанного...
Мы рассмотрели ойкумену в тот момент ее развития, который принято называть концом Средневековья. Но имеет ли период «мирового Средневековья» какое-то онтологическое содержание или же он был искусственно выделен, став проекцией западной хронологии на большую часть мира? В данном издании предпринята была попытка показать, что рассмотренные регионы в XV веке во многом демонстрировали схожую динамику. Нетрудно заметить, что при этом почти не использовался термин «феодализм» за пределами Латинского Запада. Значит ли это, что он ничего не объясняет в развитии Старого Света? Можно ли сказать, что «окончание феодализма» и стало общим знаменателем, позволяющим эту динамику описать, или же сей термин давно пора списать в утиль? Прежде чем искать ответ на этот вопрос и рассуждать о том, что такое феодализм, стоит посмотреть на иные общие черты, объединяющие различные регионы мир-системы в первые пятнадцать веков эры, которая, как принято считать у христиан, началась от Воплощения сына Божия. Причем было бы желательно ухватить такие черты, которые были бы видны невооруженным глазом, без применения абстрактных понятий вроде «общественно-экономических формаций». Последние являются постулатами, на основе которых можно строить теории, но их самих нельзя ни доказать, ни опровергнуть, а только принять на веру.
Прежде всего обращает на себя внимание качественно новая роль «мировых религий» (или «квази-религий», если говорить, например, о конфуцианстве). За исключением ислама, они возникли задолго до общепринятой даты начала Средневековья, но их последующее распространение придавало отдельным регионам гораздо большую связанность, чем прежде, открывая новые возможности для взаимодействия на глобальном уровне. Но об этом пишет множество историков.
Однако гораздо реже упоминают о такой «визитной карточке» этого периода, как исключительно высокая роль номадов в Средние века, а в особенности роль «кочевых империй». Исчезновение этих империй (точнее исчезновение в качестве надрегионального фактора) примерно совпадает с началом Нового времени.
Античные цивилизации лишь в самом конце своего существования столкнулись с чем-то подобным кочевым империям. Скифы и сарматы не образовывали относительно устойчивых объединений, далеко выходящих за привычный ареал обитания, и не стали для оседлых соседей такой угрозой, которая требовала мобилизации всех ресурсов[15]. И только хунну заявили о себе настолько весомо, что вынудили молодую империю Цинь, лишь недавно объединившую китайские царства, приступить к возведению Великой стены. С этой поры дуализм империи кочевой и империи оседлой будет приводить в движение этнополитические качели Евразии. Ответом на вызов со стороны кочевников станет укрепление оседлых империй, на что, в свою очередь, номады порой будут отвечать созданием «теневых империй» по терминологии Т. Дж. Бартфилда[16]. Круги от этой пульсации, зарождавшейся в Центральной Азии, будут расходиться все шире по всей ойкумене средневекового мира. Кочевые империи сменяли друг друга, трансформировался и способ их взаимодействия с оседлыми соседями — от «дистанционной» эксплуатации и торгово-даннических отношений до завоевания и различных форм симбиоза с покоренным населением. Главное, что степной пояс, протянувшийся от Подунавья до Большого Хингана, стал осью, вокруг которой вращалось колесо истории средневековой Евразии.
Кочевое хозяйство сочетало в себе высокую производительность с хрупкостью. Для выпаса скота и переработки продукции хватало меньшинства трудоспособного (и боеспособного) населения, остальные номады обладали достаточным временем, чтобы пить кумыс, охотиться в степи, слушать песни о подвигах предков. Но достаточно засухи, слишком суровой зимы, эпизоотии или иных напастей, как кочевники, неспособные делать запасы, оказывались на грани голодной смерти. Отсюда повышенная воинственность степняков, сочетавшаяся с их боеспособностью прирожденных всадников. Без оседлых соседей выживание, а тем более развитие кочевых племен было крайне затруднено.
Доступ к внешним ресурсам создавал у кочевников условия для политогенеза. У их оседлых соседей «кочевой вызов» также сильно влиял на формы политической эволюции.
Соседство с воинственными номадами формировало ритмы существования оседлых народов не только в Евразии. Воздействие кочевого фактора на жителей Магриба и Леванта обычно иллюстрируется пассажами из Ибн Халдуна, ставшего столь популярным у политических антропологов и макросоциологов[17]. Ибн Халдун, конечно, знал об успехах тюрок и монголов, но в первую очередь опирался на пример арабо-бедуинских завоевателей: хилалитов, альморавидов, альмохадов, волнами накатывавших на Магриб и Аль-Андалус. Но кочевники Аравийской пустыни и Сахары не основывали империй. То ли потому, что не позволяли природные условия, то ли потому, что средством эффективной надплеменной консолидации вместо имперской политической системы успешно служили разные течения ислама, а может быть, средневековым бедуинам и берберам не требовалось создавать свои «теневые империи» за неимением достойного противника в виде империи «настоящей»[18]. Во всяком случае, Ибн Халдун не рассматривал вариант, при котором на вызов кочевников оседлые жители находили достойный имперский ответ.