Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 72)

Если в Италии развивалось толкование права, то на севере Франции наибольший интерес вызывала логика, наука о том, как правильно мыслить. Споры вызывала не логика сама по себе, а возможности ее приложения к тем или иным предметам рассуждения, особенно к богословию и правоведению. Все были согласны в том, что надо опираться на авторитеты, но что делать, если мнения авторитетов явно противоречили друг другу? Здесь становились необходимыми определенные правила мышления. Для средневековых логиков камнем преткновения был вопрос об общих понятиях — универсалиях. Что важнее — целое как категория или единичное, составляющее это целое? Одни шли за Платоном и говорили, что общие понятия — универсалии — существуют реально, что только они и составляют единственную высшую реальность. Другие, рассуждая в духе Аристотеля, называли их лишь дуновением воздуха, с условным именем (nomina), а реальными признавали лишь единичные предметы. Первых называли «реалистами», а вторых «номиналистами». Ставка в этих спорах была достаточно велика, ведь логика могла применяться для толкования догматов веры. Если, например, спорить о святой Троице, то крайний номинализм мог привести к еретическому провозглашению существования трех богов, а крайний реализм — к отрицанию троичности. Поэтому в итоге спор велся о соотношении веры и разума, о том, где проходит та грань, перед которой умствовавшие философы должны были смиренно останавливаться, склоняясь перед непостижимой тайной?

Характерен пример Беренгария Турского, которого несколько раз осуждали на церковных соборах за его взгляды и заставляли отрекаться. Критикуя его за толкование догмата о пресуществлении (евхаристии), Ланфранк писал: «Оставив святые авторитеты, ты ищешь прибежища в диалектике, я же предпочел бы выслушивать и отвечать на святые авторитеты, а не на диалектические тонкости». Беренгарий же отвечал, что «довод от большинства голосов — не довод, и что, апеллируя к разуму, он апеллирует к Богу, ибо разум делает человека образом и подобием Бога».

Споры становились все острее. В 1092 году ученик Беренгария, Росцелин Компьенский, был осужден Суассонским собором за приверженность к номинализму в рассуждениях о Троице. Но мастерство Росцелина — логика, или как тогда говорили «диалектика» — при этом никем не отрицалось, с ним мало кто мог сравниться. Достойным противником был его бывший ученик Гийом из Шампо, учившийся теологии у Ансельма Ланского. Победа над Росцелином на Суассонском соборе приумножила славу Гийома, стоявшего на позициях крайнего реализма. Именно ему довелось возглавить парижскую соборную школу.

Возмутитель спокойствия в соборной школе

Мы почти ничего не знали бы о парижской интеллектуальной жизни рубежа XI — начала XII веков, если бы знаменитый магистр Петр Абеляр не написал бы свою автобиографию, названную очень выразительно — «История моих бедствий». В каких только аспектах не изучали историки и Абеляра, и его книгу! Но мы остановимся лишь на тех аспектах его бурной биографии, которые связаны с Парижем.

Сын бретонского рыцаря, он, по его словам, «предпочел военным трофеям победы, приобретаемые в диспутах», поэтому, едва лишь он узнавал «о процветании где-либо искусства диалектики и о людях, усердствующих в нем», как отправлялся в эти края. Тяга к ученым ристалищам влекла его сперва на Луару, где в коллегиальной церкви города Лоша преподавал Росцелин Компьенский, осужденный как теолог, но не сложивший оружия как логик. Затем Абеляр устремился в Париж, привлеченный славой Гийома из Шампо. Тридцатилетний руководитель соборной школы с радостью принял нового ученика. Но преподавание в соборной школе, где в отличие от монастырских школ школяры приглашались высказывать свое мнение и защищать его, вскоре привело к конфликту ученика и учителя. Абеляр попытался опровергнуть некоторые из положений Гийома и стал все чаще побеждать его в спорах.

«Наиболее же выдающиеся из моих товарищей по школе весьма сильно вознегодовали на меня за это и тем сильнее, чем я был моложе их по возрасту и по курсу обучения».

По-видимому, в школах складывалась внутренняя иерархия: те, кто давно учился у магистра, пользовались преимущественными правами перед новичками и считали себя обязанными отстаивать честь своего учителя. Абеляр, нарушавший правила, постоянно наживал себе врагов в лице не только обиженных учителей, но и их верных учеников. Потому-то чем больше он достигал успехов, тем больше у него было врагов и завистников. Анализируя свой жизненный путь, Абеляр весьма критичен не только к окружающим, но и к себе:

«Я, будучи юношей, уже стремился стать во главе школы, и даже наметил себе место, где я бы мог начать такую деятельность, а именно, в Мелёне, бывшем в то время значительным укрепленным пунктом и королевской резиденцией».

Гийом из Шампо попытался ему в этом воспрепятствовать, и у него были к тому немалые средства — как архидиакон он мог помешать Абеляру получить разрешение на преподавание, выдававшееся канцлером собора Нотр-Дам. Но Абеляра поддержала та часть парижского духовенства, которой не по душе был напор сторонников церковных реформ. Описанные события происходили в 1102 году. Как мы помним, после того как Парижский епископ Гийом де Монфор погиб, отправившись на Святую землю, а кандидатура оставленного им местоблюстителя Фулька де Санлиса не была утверждена папой, вакантная кафедра стала объектом борьбы королевского канцлера, архидиакона Этьена де Гарланда, и епископа Галона, сторонника церковных преобразований. К тому же лагерю принадлежал и Гийом из Шампо. Тем самым его враги попадали под покровительство клана Гарландов. Вот и Абеляр пишет, что на его стороне были «некоторые из сильных мира сего» (potentes terrae). Но Абеляр подчеркивал, что опирался на силу общего мнения: зависть Гийома к более талантливому ученику возбудила у многих сочувствие к Абеляру. Для Абеляра эта сила, пожалуй, всегда будет главной опорой, мнением о себе, своей славой он будет дорожить больше всего на свете.

Итак, слава его росла, тогда как слава самого Гийома и его учеников начинала меркнуть, по крайней мере так считал Абеляр. Но, побывав раз в Париже, он прекрасно понимал, что реализовать себя он может только там. Мелён, хотя и был местом частого пребывания короля, но все же почти на пятьдесят километров отстоял от Парижа. И Абеляр вскоре перенес свою школу из Мелёна в Корбей, несколько сократив расстояние до Парижа, «чтобы получить возможность именно отсюда чаще нападать на своих противников на диспутах». Таким образом, Абеляр продемонстрировал на своем примере новый тип ученого, который нуждался не столько в уединении, сколько в оппонентах для диспутов и в публике, выступавшей судьями и зрителями.

Болезнь, вызванная переутомлением, заставила его прервать удачно начатую карьеру и вернуться на родину. Оправившись от болезни, он вернулся в Париж, как считают, после 1108 года, поскольку именно в этом году Гийом из Шампо принес обеты уставного (регулярного) каноника и удалился в обитель Сен-Виктор. Впрочем, текст Абеляра по этому поводу содержит весьма расплывчатые сведения; по его словам, монашеское одеяние «не удалило его из Парижа и не отвлекло от привычных занятий философией: в том же самом монастыре, в который он удалился, дабы посвятить себя делу веры, он тотчас же, по своему обычаю, стал заниматься публичным преподаванием». Размолвки прошлого, вероятно, показались забытыми, и Абеляр снова поступил в школу своего учителя, чтобы прослушать курс красноречия — риторики. Но он опять ввязался в споры с Гийомом и, по словам Абеляра, «весьма убедительно опровергнув его доводы», вынудил его самого изменить и даже отвергнуть его прежнее учение об универсалиях.

И здесь мы опять сталкиваемся с закономерностями и правилами складывавшейся новой социальной среды. С точки зрения поиска истины, если ученый корректирует свои высказанные ранее положения — это совсем неплохо, но молодая «школьная культура», заимствуя правила рыцарского поединка, объявляла проигравшим и, следовательно, обесчещенным того, кто отступил от своей изначальной позиции. «После того, как Гийом изменил и даже был вынужден отвергнуть свое прежнее учение, к его лекциям начали относиться так пренебрежительно, что едва даже стали допускать его к преподаванию других разделов диалектики... Поэтому, — продолжает Абеляр, — мое учение приобрело такую славу и авторитет, что лица, особенно сильно нападавшие на мое учение, теперь перешли в мою школу». Более того, новый руководитель соборной школы предложил Абеляру прочитать там свой курс, чтобы самому записаться к нему в ученики.

Но триумф Абеляра был недолог. Гийом из Шампо «начал столь сильно мучиться от зависти и огорчения, что даже трудно выразить». Не имея возможности действовать против Абеляра открыто, он выдвинул против своего преемника несколько обвинений и добился его смещения (благо новый Парижский епископ Галон явно благоволил обители Сен-Виктор и Гийому). Руководитель школы был сменен, и Абеляру вновь пришлось отправиться уже проторенным путем в Мелён.

Магистры на другом берегу

Гийом из Шампо, «поняв, что почти все его ученики весьма сомневаются в его благочестивости и без конца перешептываются по поводу его обращения, потому что он ни в какой степени не отказался от городской жизни, переехал сам и перевез немногочисленную свою братию, в некоторый удаленный от города поселок (ad villam quondam, ab urbe remotam)». Эту фразу Абеляра можно толковать двояко. Либо Гийом, основавший обитель Сен-Виктор, покидает ее и переселяется со своей школой в какое-то более отдаленное место, либо речь идет о его переселении именно в Сен-Виктор в 1108 году. В ту пору, действительно, это был вполне уединенный поселок на Левом берегу, окруженный садами, виноградниками и болотами, неподалеку от которых святой Марцелл, по преданию, победил дракона. Но тогда получается, что Гийом, став уставным каноником, не сразу покинул Сите, а некоторое время еще жил в некой общине на острове, где продолжал держать школу. Это представляется вполне возможным, если учесть, что многие богатые члены капитула основывали подобные благочестивые общины в своих домах. Такую общину, например, основал Этьен де Санлис в бытность свою архидиаконом. Тогда становится понятно, почему сомневались в искренности его обращения: «почти-монашеский» обет уставного каноника в глазах современников еще плохо увязывался с активной преподавательской деятельностью в центре города. Ученым же из обители Сен-Виктор никто уже не предъявлял подобных обвинений. Напротив, они скорее служили примером для сторонников церковных реформ.