Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 47)

Появление новых церковных приходов иногда связывают с ростом городского населения, но это справедливо в основном для XII века. До этого времени остров Сите вряд ли был настолько многолюдным, чтобы объяснить подобную концентрацию храмовых построек. Конечно, Париж был центром диоцеза, но до 1622 года местный епископ был подчинен архиепископу Сансскому.

«Намоленное место» и его загадки

Лет семьсот-восемьсот назад парижанин объяснил бы успех своего города помощью прославленных святых, взявших его под свою защиту. И действительно, в Париже и его округе хранились мощи многих знаменитых святых, которых непрестанно молили о заступничестве и парижские клирики с мирянами, и многочисленные паломники. Но так мог ответить житель любого средневекового города и по-своему был бы прав. Почему же именно Париж стал одним из важнейших религиозных центров средневекового Запада?

Для этого стоит вспомнить то, что мы уже знаем о древней истории города и его округи. При этом трудно обойтись без повторов, но наша задача — суммировать символические «козыри», которыми располагал Париж. В древние времена именно вблизи этих мест находился важнейший центр языческой Галлии — равнина Ланди (Lendit — от латинского слова indiсеre, означающего «объявлять сбор, созывать, провозглашать что-то»). Эта равнина раскинулась между северной окраиной Парижа (тогдашней Лютеции) и соседним поселением, позже названным Катуллиак; некоторые историки полагают, что именно здесь проходил знаменитый «оловянный путь». Равнина Ланди была местом встречи галльских племен, где, по свидетельству Цезаря, друиды поклонялись своим главным божествам и обсуждали важнейшие дела. Здесь располагались многочисленные капища кельтских богов, а в центре равнины находился курган, который считали могилой мифического предка галлов. Рядом с курганом лежал большой плоский камень: на нем приносили нерушимые клятвы и возглашали судебные решения; средневековые источники называют этот камень Перроном (Perron).

В римскую эпоху торговые пути сместились, а друидов истребили. Но это не лишило место его сакрального значения. Римляне приносили здесь жертвы своим богам, которых они с легкостью отождествили с туземными культами. Здесь почитали Меркурия, Юпитера, Аврору, солнечного Феба, а также Гения римского народа (Genius publicus). Несмотря на то, что официальной столицей Римской Галлии был Лион (именно там было возведено центральное святилище «Трех Галлий»), императоры иногда являлись и на берега Сены. Согласно версии французского автора XIV века, Рауля де Преля, собиравшего сведения античных авторов о древностях языческой Галлии, император Константин в 310 году посетил в Лютеции «самый прекрасный в мире храм лучезарного Аполлона»; его оракул вместе с богиней Победы посулили Константину Великому большие успехи. После этого у императора появился магический боевой штандарт — лабарум, против которого не в силах был устоять ни один противник. Позднейшие христианские авторы были уверены, что знак, начертанный на штандарте, был монограммой Иисуса Христа, а некоторые даже отождествляли лабарум с «копьем Лонгина, обагренным кровью Спасителя».

Как мы помним, «на возвышении, к северу от Лютеции» римскому наместнику Юлиану явился Гений римского народа, и солдаты провозгласили этого наместника Галлии императором. Здесь же Юлиан обратился к священным оракулам, обещавшим ему победу. Впрочем, боги галлов предостерегали его против войн с персами, но Юлиан, увы, не внял их советам.

Средневековые документы свидетельствуют о том, что на равнине Ланди было много руин каких-то древних строений. В королевских и прочих актах в качестве ориентиров и межевых знаков указывались древние стены, остатки колонн, «римские дома», заросшие густым боярышником. Языческие традиции в окрестностях Лютеции были особенно сильны, что затрудняло распространение христианства в этих местах, но тем самым делало подвиг миссионеров еще более славным. О необходимости борьбы с суевериями и дьявольскими обычаями неоднократно говорилось в решениях церковных Соборов, которые собирались в Париже еще в IX веке.

Вспомним и первого мученика Парижа, святого Дионисия. Составители некоторых его Житий подчеркивали почти добровольный характер жертвы: святой стремился принять мученическую смерть именно там, где язычники творили жертвоприношения, чтобы своей кровью освятить место, запятнанное служением демонам. Святого и его спутников, Элеферия и Рустика, похоронила добродетельная женщина Катулла, а святая Женевьева, согласно ее Житию, через триста лет отыскала забытую могилу Дионисия и его спутников и решила построить церковь на этом месте. Но вот о том, где именно это произошло, существуют разные мнения. Согласно одной версии, Катулла захоронила мучеников в поселении Катуллиак на месте современной базилики Сен-Дени. Археологи, действительно, обнаружили там древний некрополь, в центре которого выделяются три погребения, но он был основан не ранее IV века. Согласно другой версии, которой придерживалась, например, французская исследовательница А. Ломбар-Журдан, святая Женевьева возвела капеллу за пределами Парижа, на дороге Эстре (l'Estrée от Strata — «мощеная дорога», «улица»), в лощине между холмами Монмартр и Бельвиль — именно там, где начиналась равнина Ланди. От этой капеллы в дальнейшем получат название парижские ворота, ведущие на северо-восток (porte de La Chapelle — ворота Капеллы [святого Дионисия. — П. У.]). Это вполне согласуется с легендой о том, что святая Женевьева, увидев, что возведению базилики мешало отсутствие воды, необходимой для работы каменщиков, исторгла источник из пустого кувшина, ведь нынешнее аббатство Сен-Дени от Сены отделяет несколько сотен метров, в то время как от капеллы святого Дионисия до реки не менее четырех километров. Согласно преданию о «сне Дагоберта», олень, за которым охотился король, забежал в заброшенную капеллу, где были похоронены святые мученики. Долго гнать оленя по хоть и небольшому, но вполне процветавшему городку Катуллиаку королевские собаки вряд ли смогли. Запустевшая местность на юго-восточной оконечности равнины Ланди подходила для этого лучше. Обнаружив здесь заброшенное захоронение, Дагобер перенес останки святых в Катуллиак, где уже была базилика святого Петра (Сен-Пьер).

Как бы то ни было, с возведением базилики был сделан еще один шаг в превращении места языческих капищ в хранилище христианских святынь. Но для завоевателей Галлии — франков, которые в большинстве своем оставались язычниками, владение Парижем и расположенной к северу от него равниной имело стратегическое значение. Захороненного под курганом мифического героя они почитали как общего предка галлов и франков, что было одной из форм оправдания владычества франков над всей Галлией. Напомним, что для потомков Хлодвига Париж оставался священным и неделимым городом, символизировавшим единство разобщенных франкских королевств.

Во французском эпосе — «Песнях о деяниях», или «Жестах» (от слов «chanson de geste») — много говорится о значении Парижа и могилы святого Дионисия: так, в «Песни о Роланде» король сарацин хвастливо заявлял, что непременно захватит Сен-Дени, а позже отвоеванные у сарацин священные реликвии складывались «на камне Перрон, что в Ланди». В этих же песнях упомянут и боевой клич воинства франков — «Монжуа и Сен-Дени!». «Жесты» были записаны на рубеже XI–XII веков, но у специалистов не вызывает сомнений их более древнее бытование в качестве устных преданий. Значит, по меньшей мере к XI веку святой Дионисий стал одним из небесных покровителей воинства Западно-Франкского королевства. Что же касается клича «Монжуа!», то давние споры о его происхождении не прекращаются до сих пор.

Этимология, производящая Монжуа от «Mons Jovis» — «гора Юпитера», вполне правдоподобна, как, например, и название горы Монжуик в Барселоне, согласно одной из версий. Но непонятно, почему имя языческого бога должно было вдохновлять воинов-христиан. Церковное толкование слова «Монжуа» как латинское «Mons Gaudii» (французский вариант — Mons Joiе) — «гора радости», в честь наивысшей радости христианского подвига святого Дионисия, совершенного им на горе, придает термину должное благолепие. Но подходило ли оно для свирепых воинов, упоенных яростью сражений? Есть и более экзотическая гипотеза о происхождении клича «Монжуа!» от древнегерманского «mund-gawi» («храни страну!») — сочетания глагола «mund», «munden» («охранять», «беречь») и существительного «gawi», «gau» («край», «страна», «область»). Согласно этой версии, «Хранитель страны» — это и есть общий предок, с незапамятных времен лежащий под курганом на священной равнине и оберегающий землю Франции. В средневековых генеалогиях короля Хлодвига упоминался его предок по имени Фарамонд или Фарамунд (в дословном переводе — «Хранитель рода»).

Возможное слияние образов мифического предка-хранителя и святого Дионисия облегчалось тем, что первый епископ Парижа был именно обезглавлен, а у кельтов отрубленная голова считалась обладавшей особой магической силой. Так божественный герой эпоса бриттов Бендигейт Вран, которого ассоциируют и с крестителем Британии, повелел, чтобы его отделенная от тела голова была захоронена лицом к континенту на Белом холме в Лондоне, как раз на том месте, где сейчас находится Тауэр. «И до тех пор, пока она оставалась там, где ее положили, саксонская напасть не приходила на этот остров», — повествует поэма, объединяя фольклорный образ героя-первопредка с образом крестителя Британии. Здесь обнаруживается немало совпадений со святым Дионисием, с тем образом, который предстает в его Житиях, также связывавших христианскую идею с функцией защиты страны.