Павел Тарарощенко – Отражение в действии (страница 3)

Игорь помолчал, переваривая.

– Выходит, всё, что мы делаем, – это зеркало нашей психики?

– Почти. – Алексей усмехнулся. – Только это не зеркало, а путь. Сознание развивается вместе с деятельностью. Меняешь то, как действуешь – меняешь себя. Давыдов писал: человек растёт, когда открывает новые способы действия, а не когда повторяет старые.

– То есть если ребёнок учится думать как учёный…

– …то он становится способным открывать новое. Не просто решать задачу, а видеть закономерность. Так рождается мышление. Это и есть смысл культурно-исторического подхода: мы становимся людьми, осваивая способы человеческой деятельности.

Некоторое время в машине стояла тишина. Снаружи город шумел, и огни светофора отражались в мокром лобовом стекле.

– Значит, – медленно сказал Игорь, – человек – это то, что он делает.

– И то, зачем он делает, – добавил Алексей. – Вот где живёт его сознание: в связи между мотивом, целью и действием. Пока человек действует осмысленно, он жив. И пока мы понимаем, зачем мы что-то делаем, у нас есть шанс остаться людьми.

Он чуть убавил свет фар. Дождь перешёл в мелкую морось.

– Понимаешь, Игорь, – тихо сказал Алексей, – иногда кажется, что всё в этом мире рушится. Но деятельность, смысл, человеческое действие – вот то, что соединяет нас с другими. Это и есть настоящая психология. Не тесты и диагнозы, а понимание человека в его жизни.

Машина медленно свернула на обочину.

Игорь кивнул, глядя в темноту.

– Знаешь, Лёш… – сказал он после паузы. – Ты, может, и странный, но теперь я понимаю, почему тебя ценят. Ты читаешь не людей – ты читаешь жизнь.

Алексей чуть улыбнулся, включил дворники и сказал просто:

– Потому что жизнь – лучший протокол допроса.

Машина уже покинула центр. За окном редели огни, начинались серые окраины. Асфальт блестел после дождя, как старая фотоплёнка.

Игорь всё ещё молчал, переваривая услышанное. Потом сказал:

– Слушай, Алексей, я вот всё думаю… Если сознание – это деятельность, как ты говоришь, то где тогда душа? Ведь у всех она вроде как есть.

Алексей усмехнулся, чуть сбросив газ.

– Хороший вопрос. Только видишь ли, Игорь, – в советской психологии на слово “душа” всегда смотрели осторожно. Не потому что не верили, а потому что искали реальное содержание за словами. Вот Фёдор Васильевич Бассин говорил: мыслит не мозг, а человек при помощи мозга. Мозг – это не мыслитель, это орган инструмента.

– Инструмента? – переспросил Игорь, поднимая бровь.

– Именно. Представь себе гитару. – Алексей постучал пальцами по рулю, как будто по струнам. – Гитару можно разобрать на части: корпус, колки, струны, дека, лады. Всё можно измерить и описать. Но музыку ты там не найдёшь. Музыка появляется только когда кто-то играет.

Он посмотрел в зеркало заднего вида, будто проверял, слушает ли Игорь по-настоящему.

– Так вот, мозг – это гитара. А сознание – это музыка. Мысль, чувство, воля – это не химия, не токи, а движение жизни, которое проходит через инструмент. Разбери ты мозг на молекулы – не найдёшь там сознания. Как не найдёшь песню, разбирая дерево, из которого сделана гитара.

Игорь кивнул, задумчиво глядя на улицу.

– Получается, сознание – не в голове, а где-то между человеком и миром?

– Именно, – ответил Алексей. – Сознание живёт не внутри нас, а между нами и реальностью. В наших действиях, в общении, в работе, в языке. Это и есть культурно-исторический подход: человек мыслит не в вакууме, а в контексте. Его “я” формируется в истории, в обществе, в культуре.

Он на секунду замолчал, потом добавил:

– Понимаешь, когда мы говорим “душа”, мы на самом деле говорим об этом звучании. О том, как человек отзывается на мир, как он включается в него. Кто-то звучит чисто, как камертон, а кто-то фальшивит. Но у каждого есть мелодия – собственный способ быть в мире.

Игорь усмехнулся:

– Ну, философ, блин. Прямо как мой дед говорил – “душа болит, значит, не фальшивишь”.

Алексей тихо улыбнулся.

– Умный был человек. Только вот беда, Игорь: сегодня слишком много людей, у которых гитара разбита, а играть некому. Вот и идут преступления – когда в человеке замолкает музыка.

Игорь повернулся к нему, теперь уже серьёзно:

– Думаешь, наш убийца – из таких?

Алексей кивнул.

– Уверен. Он не просто нарушил закон – он сломал связь с миром, с другими людьми, с историей. Он перестал звучать. А наша задача – понять, почему. Какой аккорд сорвался, где струна порвалась.

Машина мчалась дальше, и в отражении лобового стекла мерцали огни фонарей – как будто струны вспыхивали от невидимого аккорда.

Игорь немного помолчал, потом снова повернулся к Алексею:

– Слушай, а если всё это – деятельность, культура, история… То выходит, сознание вообще не материально?

Алексей усмехнулся, чуть качнув головой:

– Вот тут большинство и путается. Материально ли сознание? Конечно, да. Но не так, как камень или железо. Понимаешь, идеальное – это не противоположность материального, как думали раньше. Оно – форма существования материального через человека.

– Это ты сейчас по Марксу? – уточнил Игорь.

– И по Марксу, и по Ильенкову, – ответил Алексей, глядя в тёмное зеркало неба. – Он говорил: идеальное – это материальное, пересаженное в человеческую голову, но не как вещество, а как смысл.

Вот возьми, к примеру, слова. Сами по себе звуки – чистая физика. Воздух колеблется. Но когда ты понимаешь слово “дом”, ты видишь не звук, а идеальный образ. Этот образ не живёт в твоем черепе – он живёт в общественном опыте, в языке, в культуре.

– То есть, когда я думаю, я как будто “воспроизводю” этот общественный смысл?

– Именно, – сказал Алексей. – Ты берёшь то, что уже выработано человечеством, и действуешь через это. И вот в этом – великая идея Ильенкова. Что идеальное не улетает куда-то в метафизику, не живёт отдельно, а существует в материальных формах человеческой жизни.

Сознание – это не газ внутри мозга, это общественная форма движения материи, воплощённая в языке, в делах, в вещах, в отношениях.

Он чуть замедлил машину, фары выхватили из темноты старый забор, облупленные афиши.

– Вот эти надписи, эти дома, книги, музыка – всё это следы человеческой мысли. В каждом предмете – закристаллизованный труд, смысл, история. Поэтому, когда мы расследуем преступление, мы не ищем “что у него в голове”, мы ищем в каких формах его сознание проявилось в мире. Где он оставил следы своей воли, своих смыслов.

Игорь кивнул медленно, чуть восхищённо:

– Выходит, ты читаешь мир, как текст?

– Да, – сказал Алексей. – Только не мистический, а человеческий. Потому что всё идеальное, всё духовное – это просто другая сторона материального, его отражение в человеческой деятельности. А понять преступника – значит восстановить цепочку превращений его идеального в материальное.

Он посмотрел на Игоря и усмехнулся:

– У нас, в советской школе, говорили: “Сознание – это не вещь, а отношение”. Так вот, убийство – это извращённое отношение. И если мы его поймём – поймём и человека.

Глава 3

Игорь тихо открыл дверь – ключи заскрежетали по замку, и тепло квартиры врезалось в грудь как мягкая волна. На кухне Лена перетирала что‑то в сковороде; сын бегал между стульями и громко играл машинками. Домные звуки казались таким же чуждым и простым контрастом к складу с его пылью и ржавчиной.

– Привет, – сказала Лена, не отрываясь. – Как домой добрался? Дождь был сумасшедший.

Игорь оставил куртку на спинке стула, в его пальцах завертелся кулон – тот самый, найденный на складе. Он присел за стол, бросил взгляд на сына, который тут же подбежал и забрался ему на колени.

– Было тяжело, – признался он и на лице появилось усталое, но тихое облегчение. – Погода – как в аду… Но мы уже всё оформили. Судмедэксперт забрал тело.

Лена отложила ложку и, глядя на мужа, сразу поняла: он хочет рассказать больше.

Игорь вздохнул и, как будто отмеряя слова, сказал:

– Слушай, с Лёшей работать – отдельная история. Он… другой. Вроде академик – аккуратный, медленно говорит, будто всё вычисляет. Теперь понимаю, почему в отделе за глаза зовут его «академиком в управлении». Замшелый марксист, – он улыбнулся, чуть горько. – Но, знаешь, в этом есть что‑то своё. Он видит жизнь через вещи. Это помогает.

Лена посмотрела на него с теплой, но настороженной улыбкой.

– «Замшелый марксист»? – переспросила она, отводя взгляд к плитке. – Звучит опасно романтично. А ты как с ним – справляешься?