Павел Сурков – Азбука «Аквариума». Камертон русского рока (страница 20)
Вспоминает БГ: «Цой – как будто за ним бригада, которая будет сейчас брать этот город. Видно, что он жизнь готов положить, не понятно за что, но энергия прет – и это производит впечатление даже на плохом звуке, в ужасных помещениях. Песни Цоя в другом исполнении так не прозвучат. Публика верит определенным людям, определенным группам. В этом секрет рока».
Цой был именно таким – определенным. Правда, эта определенность не всегда приходилась ко двору – многие вспоминают и о не слишком удачных концертах «Кино», когда, например, группа сознательно играла «лирическую» программу, а публика требовала от нее боевиков (и это Цоя невероятно расстраивало – он мгновенно понимал диссонанс с аудиторией и внутренне противился этому). Но внутреннее чувство стиля, точность и ясность словесных и музыкальных формулировок были Цою присущи. Фанат Брюса Ли, он «подсадил» на любовь к мастеру восточных единоборств и Гребенщикова с Курехиным, и они даже вместе ездили в Москву, чтобы посмотреть на видео какой-нибудь доселе не виданный фильм со своим кумиром. В Брюсе Ли их поражало не только боевое мастерство, но и собственно внутренний дискурс: он являл собой образ человека, который в одиночку идет на войну против несправедливости, против мира, который не прав, а человек при этом – стопроцентно осознает собственную правоту.
И вот сейчас я, наверное, произнесу чрезвычайно страшную сентенцию, но от нее никуда не деться: трагический ранний уход Цоя был тоже в некоторой степени предопределен. Нелепая гибель в автокатастрофе (Виктор просто уснул за рулем, отправляясь на утреннюю рыбалку) мгновенно вознесла его на Олимп рок-легенд.
Так получилось, что в русском роке есть три человека, рано ушедшие из жизни, каждый из которых мог бы претендовать на абсолютно легендарный статус: Башлачев, Майк и Цой – но настоящей народной легендой стал именно Цой.
Башлачев не успел получить всеобщее признание: всеобщее восхищение его талантом возникло уже после его трагической гибели, а при жизни не состоялось ни одной студийной записи с группой, о которой сам Башлачев так истово мечтал (вот и остается лучшим более-менее прилично записанный гигантский «Таганский концерт», вместивший в себя весь корпус главных вещей Башлачева). Майк трагически умер в период адского безвременья августа 1991 года – если бы не ужасные обстоятельства, вполне вероятно, что был бы пересобран «Зоопарк», могли писаться новые песни, но на какое-то время Науменко «выпал» из общего музыкального контекста, а вернуться в него попросту не успел (да и время дикого барыжничества начала девяностых душа Майка откровенно не принимала – он был творец, а не делец).
А Цой погиб на абсолютном взлете – признанная звезда – и эта смерть была настолько стремительна, нелепа и трагична, что посмертный культ «Кино» (подогретый великолепным «Черным альбомом», блестяще собранным и доделанным остальными музыкантами группы) оказался чуть ли не главным событием, которое случилось с Цоем. Гребенщиков видит в уходе Цоя некую предначертанность: «Цой начал писать в советское время, а когда погиб, время было уже другое. Изгиб эпохи прошел через него. Когда мы начинали, то были во враждебных отношениях с тоталитарным молохом. А потом успели увидеть, как молох встал на колени и рассыпался. Это даром не проходит. Такие люди, как Цой, чувствуют свой собственный конец. В последнем альбоме „Кино“ половина песен – прощание».
«Åквариум» сделал несколько кавер-версий песен Цоя: например, для сборника «Кинопробы» была записана песня «Генерал» (позднее она войдет в альбом «Дань»), а «Мама-Анархия» часто исполняется на концертах. Но сам БГ к перепевкам или переделкам песен Цоя относится весьма скептически – поскольку из них уходит та неуловимая магия, которая присуща песням «Кино»: «Получается, что Витькины записи, сделанные в домашних полукустарных условиях, примитивных, звучат значительно лучше и современнее, чем все, что сделали все великие представители русского рока во всех самых дорогих студиях. То, что сделал Витька, звучит все равно лучше. Но это говорит уже обо всем».
Однажды на одном скандинавском фестивале я разговорился с местными молодыми музыкантами – талантливые ребята, они играли интересную, совершенно некоммерческую, но от того еще более прекрасную музыку, с должной примесью электроники и раздолбайства, которое лет до двадцати кажется чем-то естественным. И я не преминул спросить у них, знают ли они кого-то из русских музыкантов. «О, конечно! – воскликнул бородатый барабанщик. – Виктор Цой!» И в доказательство своих слов достал iPod, на котором немедленно обнаружилась полная дискография «Кино». Полагаю, что этот случай говорит сам за себя. Вот только жаль, что иногда для того, чтобы получить заслуженную славу, приходится вовремя умирать – но этот способ, конечно, срабатывает не всегда.
Чай
Жить чай с Гребенщиковым – процесс сакральный и даже немного мистический. Собственно, чай – это естественный спутник долгих кухонных разговоров всех советских людей. Найти хороший чай в советские времена – задача не из легких, многие популярные и состоятельные люди становятся знатоками и коллекционерами чаев (например, огромная чайная коллекция была у Владимира Высоцкого, который умел еще и мастерски смешивать различные сорта).
Но для БГ чай – это не просто верный спутник ночных посиделок, это еще и напиток, который сопровождает и дополняет общность мироустройства как такового. Не зря же на «Синем альбоме» уже появляется песня «Чай», которая с успехом играется на концертах и по сей день. Может быть, именно потому, что в ней заложен определенный конструктивный программный код: «Гармония мира не знает границ – сейчас мы будем пить чай».
И если вы вдруг попадете на Пушкинскую, 10
И когда однажды кто-то спросил БГ: «Какой подарок вы бы хотели получить на Новый год?» – он не задумываясь ответил: «Те Гуаньинь».
На мой взгляд, отличный выбор: бодрящий и ароматный чай, да еще и названный в честь одного из самых добрых восточных божеств – извечная насмешница с серебряным лицом, богиня Гуаньинь, по поверьям, спасает людей от всевозможных бедствий и вообще – покровительствует семьям и особенно детям.
А имя ее, согласно одному из допустимых вариантов, переводится как «рассматривающая звуки мира». Примерно тем же занимается и Гребенщиков. В том числе и тогда, когда пьет чай.
Шар (р)
«Мистическая сила природы», – как назвал его однажды БГ. Олег Шавкунов играл в «Åквариуме» почти два десятка лет и оказал на звучание и сценический образ группы невероятное влияние. Обаятельнейший, светлейший и добрейший человек, он соединяет в себе еще и фантастическое музыкальное мастерство – кажется, что в музыкальные инструменты превращается в принципе все, к чему он прикасается. Шар способен извлечь музыку из любого предмета, звучащего и не очень. Впрочем, в его руках все поневоле начинает звучать – причем звучать правильно.
Уроженец Вятки (вернее, Кирова, но кто заморачивается с такими условностями), Шар – типичный русский растафарианец: сердце у него бьется в ритме реггей, а душа открыта всему миру настежь. И насколько Шар был важен в группе – уже свидетельствует то, какие песни ему посвящались напрямую или косвенно – речь идет и об эпической «Теореме Шара», и о «Вятка – Сан-Франциско». На концертах в поддержку выхода «Пушкинской, 10» Шар выступал в расшитой рубахе с надписью «Вятка» – надо, как завещал классик, держаться корней.
Серьезность и масштаб музыкального дарования Шара можно проследить по проекту «Welcome То The Club» – родившаяся из предконцертного джема, эта пластинка, сделанная Игорем Тимофеевым и Шаром, стала чем-то большим, чем просто музыкальные фантазии музыкантов «Åквариума». Это – их собственная рефлексия момента: очень красивое, сложное и многоплановое музыкальное полотно, слушать которое невероятно интересно. Так что, даже покинув «Åквариум» (о причинах можно гадать, но эта книга – точно не средство для ворошения или нагнетания слухов и сплетен), Шар все равно остается поблизости. Он активно взаимодействует с поклонниками в соцсетях, всегда готов присоединиться к проекту, который ему музыкально интересен – и вообще является важной звучащей единицей Петербурга. Из «Åквариума» никто не уходит, тем более – навсегда.
Щураков
«Åквариум» 1990-х – ровно после «Русского альбома» – вдруг осветился новым, неслыханным звучанием и потрясающей мелодикой. И мелодика эта базировалась во многом на звучании аккордеона, за который отвечал Сергей Щураков.
Он был совершенно не похож на рокера: огромные очки (Сергей очень плохо видел, был почти слеп), аккордеон, классическое музыкальное образование – он был работником «Ленконцерта», прежде чем судьба свела его сперва с Курехиным (тот был чуток до талантливых людей и ему вообще было плевать на то, в какой стилистике играет музыкант: он просто затаскивал в контур «Поп-механики» тех, кого считал нужным), а затем и с Гребенщиковым.