Павел Сурков – Азбука «Аквариума». Камертон русского рока (страница 18)
Фан
Он же Михаил Васильев-Файнштейн, один из основополагающих людей в «Åквариуме» практически с самого начала группы. Человек, который был не очень заметен зрителю – в нем не было той мгновенно обескураживающей мягкой харизмы, которая была у Гаккеля или у Дюши, не было виртуозности Губермана или Титова, но он был одним из столпов коллектива, которому оставался верен фактически до последнего вздоха.
До прихода Титова Фан был бас-гитаристом «Åквариума», а затем переместился на перкуссию. Обладавший невероятным чувством юмора и безумной любовью к музыке, Фан и тут проявил неожиданную смекалку, сам изготовив для себя инструменты. Делалось это так: он собирал пустые пивные банки, а затем заполнял их песком. Получались «шуршалки», «стучалки» и «звенелки», настроенные совершенно по-особому. Но эти дополнительные ритмические звуки стали обязательной частью музыкального «аквариумовского» полотна: после Фана без перкуссии «Åквариум» представить невозможно – за перкуссию отвечал Олег «Шарр» Шавкунов
Фан был многолик: он успевал играть не только в «Åквариуме», но и в «Зоопарке», а еще – проявлял менеджерские способности, работая в совете Ленинградского рок-клуба, а также издавая неформальные газеты «Рокси» и «Арокс и Штер». Ну и параллельно – он стал фактическим финансовым директором группы, и про строгость и непреклонность Файнштейна начали слагать легенды. Фан просто забрал себе всю бизнес-деятельность по поводу группы, попросту – занимался менеджментом, «освобождая» Гребенщикова, который теперь мог только и исключительно писать песни. А все переговоры с организаторами концертов, бизнесменами и прочая, и прочая – взял на себя Фан. «Вы сыграете для нас?» – с такими вопросами приставали к Гребенщикову, и тот с вечной улыбкой кивал: да, мол, мы не против, но со всеми оргвопросами – это к Фану, это к Мише. И тот с внутренней деловой хваткой мгновенно ориентировался в финансовом пространстве – и отлично справлялся с новыми задачами, не дав родной группе пропасть в зарождающемся отечественном шоу-бизнесе, бессмысленном и беспощадном.
Фан умирает в 2013 году, его прах развеян над Невой – он навеки остался в этом городе, став его безусловной частью. И ветер в кронах Летнего сада, и шум волн Невы, и крики чаек над Мойкой и Фонтанкой – кажется, эта ритмика естественного мира и есть вечная жизнь Михаила Васильева-Файнштейна, Фана, его бесконечная перкуссия, которая звенит, шуршит и стучит в каждом из нас.
Хоббит
В списке любимых фильмов, что много лет красуется на сайте «Åквариума», под номером вторым идет трилогия Питера Джексона «Властелин колец». Впрочем, любовь к творчеству Толкина у БГ заметна давно, нередки юношеские фотографии, где он читает «Властелина» (естественно, в оригинале).
Впрочем, Ленинграду повезло – Толкин пришел к нам именно оттуда: в ленинградском отделении издательства «Детская литература» и издали на русском языке сперва «Хоббита» (в 1976 году – и перевод Н. Рахмановой стал каноническим), а потом – «Хранителей» (именно так и называлась первая книга трилогии в переводе В. Муравьева и Л. Кистяковского – на мой взгляд, блестящем). «Хоббит» с рисунками Михаила Беломлинского (тот изобразил главного героя – Бильбо Бэггинса – как две капли воды похожим на Евгения Леонова, любимого актера художника, и именно Леонову был торжественно подарен один из первых экземпляров книги).
До выхода на русском языке второй книги остается почти десять лет: пауза слишком затянулась. Правда, основные секреты переводчик Муравьев раскрыл в послесловии к «Хранителям» – все, кто горевал по безвременно сгинувшему в пещерах Мории волшебнику Гэндальфу, утешались фразой «Даже с Гэндальфом еще погодите прощаться: вообще неожиданностей впереди много» – и мы свято верили, что в итоге все должно быть неизбежно в порядке. Собственно говоря, так оно и вышло: для тех, кто читал книгу, пересказывать, чем все кончилось в мире Средиземья, смысла ни малейшего не имеет, а те, кто книгу не читал – тем можно только позавидовать: у вас впереди долгие часы наслаждения одной из лучших историй, когда-либо написанных за все время существования человечества.
Неудивительно, что история хоббитов так пришлась по сердцу Гребенщикову: на самом деле Толкин замаскировал в этом волшебном эпике несколько глубочайших (и общечеловеческих!) мыслей. Попробуем разобраться, каких – и почему они оказали такое воздействие на нашего героя.
Прежде всего, история про хоббитов родилась не просто так: исследователь средневекового эпоса, Толкин был поглощен всей подобной полусказочной эстетикой – и понял, что вполне может создать свой собственный мир, чрезвычайно похожий на любой из существующих эпосов (например, на «Старшую Эдду» или «Беовульфа», которыми филолог Толкин занимался вполне профессионально – и его интерпретация последнего эпоса относится, пожалуй, к числу безусловных научных этнографических и фольклористических удач и должна рассматриваться как серьезное научное произведение).
Гребенщиков, по его словам, прочитал Толкина примерно в 1978 году и книга его абсолютно потрясла: «Помню, когда я впервые дочитал его до конца, то закрыл последнюю страницу, подождал примерно тридцать секунд – дело было в автобусе, я (как обычно) ехал на задней площадке и читал стоя, – открыл с начала и стал читать по второму разу. С тех пор я перечитывал трилогию четырнадцать раз, два раза переводил ее на русский язык в устном чтении, и для меня это КНИГА. Я мало встречал книг – если встречал вообще, – которые обращались бы напрямую ко мне и говорили о мире, являющемся моим».
БГ абсолютно точно, своим невероятным эстетическим чутьем, понял, в чем именно состоит невыразимая с первого раза мощь текста Толкина. Тот создавал не книгу. Тот фактически создавал новую реальность: полностью, целиком, от начала до конца. Сознательно он этот делал или нет – не очень понятно (существует легенда об «Инклингах» и их споре – якобы, друзья по колледжу Толкин и Льюис поспорили о том, можно ли в начале XX века создать новый эпос, чтобы тот действительно стал культовым. В итоге у Толкина получился «Властелин колец», а у Льюиса – цикл книг о стране Нарнии), но вот структурирование своего мира он явно проводил стопроцентно рационально. Причина была проста: Толкин видел ключевое смещение исторического дискурса, оно происходило прямо у него на глазах. Во время Первой мировой войны, где Толкин оказался в окопе на передовой, менялась полярность мира, казавшегося стабильным, прочным и упорядоченным.
До Первой мировой (собственно, тогда она еще не была Первой, но безусловно становилась Мировой, а где-то ее даже называли Великой) войны растяжка в человеческом сознании между добром и злом была довольно размыта. Да, в военных условиях люди всегда делятся на своих и чужих, но на всех предыдущих войнах человечеству был свойственна некая, скажем так, иллюзия благородства: побеждал сильнейший, это так, но понятие чести и силы этой чести оставалось незыблемым. Но то, что случилось во время Первой мировой войны на реке Пир, где впервые было применено оружие массового поражения, полностью изменило сознание всего человечества.
Раньше было понятно: враг – он вон там, но он имеет вполне человеческий облик, этот враг логичен и в целом понятен. И вдруг выяснилось страшное: оказывается, можно где-то за пределами поля боя просто нажать одну-единственную кнопочку (причем кому будет принадлежать рука, нажимающая эту кнопочку, – не так уж и важно), и десятки, сотни человек перестанут существовать. То, что их убьет, – бездушно и безлико, а потому невероятно страшно. Газ не имел образа, спастись от него, не прибегнув к определенным техническим ухищрениям, например, к противогазам, было нельзя – и эта безликая смерть, которая вырвалась на волю на фронтах Первой мировой, не могла не поразить писательское воображение Толкина. И отсюда его Саурон – это развоплощенное Зло, Зло, которое не имеет облика (правда, изо всех сил стремится этот облик себе вернуть), это наилучшая метафора химической, ядерной или водородной угрозы, нависшей над миром, метафора Последней Битвы, последней войны (а ведь любая мировая война, которая может разразиться на нашей планете и в которой будет применено оружие массового уничтожения, безусловно, окажется последней) – вот то, что великий писатель Толкин прочувствовал и сумел описать.
И второе, что показала Мировая война, – это то, что время героев ушло навсегда. Пришло время простых людей, более того – маленьких людей. Хоббиты были совершенно не готовы ни к какому пришествию Саурона, они бы мирно до скончания этого мира сидели в своей Хоббитании, пекли бы пироги с ревенем, курили трубочки и иногда развлекались фейерверками.
Но война не знает никаких ограничений. И война объединяет на бранном поле всех – и именно поэтому настоящие подвиги начинают совершать существа совершенно негероические, более того – просто не приспособленные ни к какому геройству. Саурона побеждают не короли и волшебники, не богатыри и эльфы, а простые, немного запуганные, но верные и целеустремленные хоббиты, маленькие люди, простые люди – как те, кто сражался на полях Великой войны. Время волшебства и героев ушло – не зря в конце «Властелина колец» магия уходит из Средиземья: эльфы и последние высшие существа (вроде того же Гэндальфа) навсегда уплывают из Серой гавани на Восток, в таинственный и прекрасный Валинор, где людям нет места (только избранных хоббитов они берут с собой). Ну а в мире людей и «маленьких людей» не остается места волшебству и сверхъестественному: теперь они справятся со всем сами – и просто будут перестраивать и восстанавливать свой израненный войной мир.