Павел Смолин – Видеосалон 1986 (страница 2)
— Вот и хорошо.
Она сняла халат, надела пальто, взяла авоську с крючка у двери.
— Суп в холодильнике. Разогреешь — плиту выключи, а то в тот раз.
— Выключу.
Дверь хлопнула. По лестнице простучали каблуки, потом стало тихо.
Мама жива.
Я сидел с вилкой и слушал, как в трубе шумит вода у соседей.
На стене у окна висел отрывной календарь. Я встал и подошёл.
«14 октября 1986 г. Вторник».
На обороте листка мелким шрифтом объяснялось, как выводить пятна от ягод: разложить ткань над тазом и лить кипяток с высоты полуметра.
Я прочитал это два раза. Не потому, что боялся пятен от ягод, а потому, что надо было чем-то занять руки и голову ещё секунд тридцать.
Потом открыл холодильник «Саратов». Маргарин, три яйца, кастрюля с супом, банка кильки в томате, начатая. В дверце — бутылка молока с серебристой крышкой из фольги.
Молоко было с комбината. Его выдавали за вредность, по пол-литра за смену, и мать половину приносила домой.
Я закрыл холодильник и пошёл одеваться.
***
Во дворе пахло мокрой листвой, дымом, скорой зимой и чуть-чуть помойкой.
Наш дом стоял в старом центре: два этажа, деревянный верх, кирпичный низ, четыре подъезда, дровяные сараи вдоль забора. Дрова там давно никто не держал, хранили хлам – кроме деда Игнатьева, который держал в своём мотоцикл без колеса.
На верёвках висело бельё. Под верёвками, на перевёрнутом ящике, сидели двое пацанов лет по восемь и стучали друг по дружке крышками от кастрюль и палками, играя в рыцарей.
Из третьего подъезда вышел сосед Толик, посмотрел на небо, посмотрел на меня.
— Здоров.
— Здоров.
— Слышь, у тебя ключа на семнадцать нет?
— Нет.
— Херово, — вздохнул Толик и пошёл обратно.
Толик работал на машзаводе в кузнечном. Я знал про Толика довольно много.
Я вышел со двора на улицу и пошёл пешком, хотя мог сесть на троллейбус за четыре копейки.
В сердце сладко щемило, и я хотел посмотреть.
Город. Деревянные двухэтажки с наличниками, водосточные трубы, крашенные в тот же синий, что и штакетник, гастроном с очередью на восемь человек у окошка «Молоко», доска «Лучшие люди района» с выгоревшими до одинаковой рыжины лицами. Мужик в кепке вёл велосипед с привязанным к раме мешком картошки. Пахло углём.
По улице Советской я дошёл до «Родины».
На фасаде висел щит: «ОДИНОЧНОЕ ПЛАВАНИЕ», красным по синему, и матрос в тельняшке, нарисованный так, будто художник рисовал его по памяти с чужих слов.
Сеансы: 10:00, 12:00, 14:00, 16:00, 18:00, 20:00.
У кассы стояли люди. Я посчитал.
Двадцать шесть человек на двенадцатичасовой. Зал в «Родине» на четыреста восемьдесят мест.
Считал я машинально, как чешут нос. Двадцать лет считал очереди и двадцать лет не мог перестать.
Сбоку от кассы, на стекле изнутри, был приклеен листок, написанный от руки чернилами, аккуратным старым почерком:
Я постоял, почитал и подумал о том, что обсуждать фильм, не имея его самого - особая форма досуга.
Потом посмотрел на часы и пошёл в институт, потому что лекция была в десять сорок, а опаздывать в первый день второй жизни мне показалось глупым.
В политехе пахло мастикой, мокрыми пальто и столовой одновременно.
Гардеробщица тётя Зина взяла у меня куртку не глядя и швырнула номерок. Я поднялся на третий этаж и по дороге понял, что не помню, какая аудитория.
Меня спас поток. Он шёл сам, толпой. Я пошёл вместе с ним, толпа внесла меня в двести двенадцатую, и это оказалось правильно.
«Детали машин». Доцент Севрюгин, маленький, в костюме табачного цвета, писал на доске мелом, ломая его каждые тридцать секунд.
Я открыл конспект.
Почерк был мой. Больше в этом конспекте моего не было ничего. Схема с валом, подшипниками и стрелками, под ней формула, под формулой приписка на полях: «спросить у Севрюгина про допуск!!!»
Я смотрел на эту приписку и пытался вспомнить хоть что-нибудь про допуск.
Не вспомнил.
До диплома было полтора года. Полтора года валов, подшипников, а потом распределение на машзавод, где я потом двадцать пять лет должен был расти от инженера до старшего инженера.
— Андрюх.
Юрка Пименов сидел справа, скрючившись над тетрадью, и списывал у меня прошлую лекцию, потому что прошлую он проспал.
— Ты чего смурной?
— Не выспался.
— А, — Юрка перевернул страницу. — Слышь, у тебя рубль есть?
— Есть.
— Вечером у Палыча видак.
Я поднял голову.
— Какой Палыч?
— Ну Валерий Палыч, зубной. С Черёмушек, тётки моей сосед. У него аппарат, он пускает по рублю. Вчера был, сегодня опять привёз, — Юрка понизил голос до шёпота, хотя Севрюгин был глухой на левое ухо. — Американский. Про негра-мента. Наши все ржали, аж стены тряслись.
— Какая копия?
Юрка посмотрел на меня.
— Чего?
— Ничего, — одернул себя я.
— Так пойдёшь?
— Пойду.
В столовой я взял комплексный за сорок пять копеек: щи, котлета с макаронами, компот, два хлеба. Ел и смотрел по сторонам.
За соседним столом сидел Женька Соловьёв с нашего потока, живой, рыжий, с обгрызенной ручкой в кармане, и рассказывал что-то, размахивая вилкой.