Павел Смолин – Севастополь (страница 35)

— Не воевали, — согласился Майор.

Кадушку мы похоронили в тот же день, немного отойдя от села — так, чтобы не нашли могилу и не надругались над трупом в бессильной злобе. С ним похоронили ещё одного, молодого совсем, Сёмку Жилина, которого тоже достало в перестрелке, у стены, на подходе. Двое. За каменный сельсовет, набитый карателями, мы заплатили двумя — Кадушкой и Сёмкой. Дёшево, сказал бы холодный расчёт. По-людски — всегда дорого, всегда жалко, всегда на больше, чем хотелось бы.

Постояли у могилы. Я вспоминал всех, кто был рядом, а потом лег в землю.

— Земля пухом, мужики, — тихо попрощался я сразу со всеми.

Снова.

— Земля пухом, — повторил Назаров.

— Земля пухом, — подхватили остальные.

А потом мы ушли в горы, к базе.

Глава 24

Взятая в подвале сельсовета взрывчатка не давала покоя многим, но Леве бередила душу больше, чем остальным.

— Командир, — вопрошал он. — Ну что она лежит без дела? Такое богатство — и ВВ, и детонаторы, и шнуры! Лежит, пылится, дело бы серьезное найти.

— Найдём, — обещал я. — Потерпи, сапёр. Такому добру дело само сыщется.

И ведь сыскалось — Назаров, давно присматривавшийся к железной дороге, что шла через дальний край партизанского района, надумал крупное дело. Дорога важная, и немцы по ней возят буквально всю номенклатуру военной и не очень продукции. Каждый эшелон, пущенный под откос — это не пришедшие на фронт танки, не доехавшие солдаты, не выстрелившие снаряды. Большое дело, настоящее, совсем не возня вокруг комендатур, горных проселков и сельсоветов.

— Вот тебе и работа, сапёр, — сказал я Лёве. — Эшелон под откос. Хватит твоей взрывчатки на такое?

— На такое хватит, — загорелся Лёва. — Дай только к путям подобраться да время рассчитать. Я им так рельсы заверну — год чинить будут.

Готовились основательно. Назаров выделил большую группу — больше тридацти человек, считай половина боеспособного отряда. Лучшая половина, потому что дело совсем серьезное. Сам майор оставался на базе — не по трусости, а по уму: командиру нельзя всем рисковать разом, случись что — кто отряд держать будет? Старшим над группой он поставил Пантелеева.

— Ты, Сидорин, при Пантелееве, — сказал Назаров. — Но если что — голова у тебя варит, не теряйся. Лёва — главный по подрыву, его берегите пуще глаза, без него всё дело прахом. Вернитесь живые. Дорогу немцу закройте, а сами — вернитесь.

И, как и всегда в таких случаях, командирскому приказу оставалось только козырнуть.

К железной дороге шли двое суток. Горы постепенно перешли в предгорье, а то в свою очередь — в холмистую равнину, поля, перелески, открытые пространства. Мне не нравилось: за прошедшее с момента падения Севастополя время я привык к горам и «зеленке», а здесь… Здесь — простор, голяк, спрятаться негде, и если прижмут на отходе, по этим полям далеко не убежишь. Но выбирать не приходилось — об удобстве партизан те, кто строил железные дороги, не думали, и правильно делали.

Место для подрыва выбрали с Пантелеевым и Лёвой вместе — там, где дорога шла по высокой насыпи над оврагом, на повороте. Лёва осмотрел, прикинул и остался доволен.

— Тут хорошо, — решил он. — На повороте машинист скорость сбрасывает, состав растягивается. Рванём под паровозом на насыпи — он под откос, в овраг, и вагоны за ним, гармошкой. Красиво ляжет. Дайте только заложить спокойно.

Подходы к дороге стерёг немецкий путевой патруль: охрана железки, обходчики с собаками, посты на переездах. Их надо было снять тихо, чтоб успеть заложить заряд до прибытия эшелона и постараться сделать так, чтобы никто не поднял тревогу.

Патруль сняли мы с Хасановым. Двое путевых обходчиков шли вдоль насыпи с фонарём, винтовки за спиной, разморённые, не ждущие беды в далеком от привычных партизанских действий районе. Отработали тихо. Ещё один пост, на переезде, в будке — там троих сняли партизаны Пантелеева, тоже тихо, и участок таким образом был готов к саперской работе.

— Лёва, твой выход, — сказал я. — Время есть, но не тяни. Эшелон по расписанию через час с небольшим.

Лёва поправил очки и взялся за дело при помощи выбранного из отряда помощника. Спустились к насыпи, заложили заряд под рельсы, в самом расчётном месте на повороте, размотали провод к подрывной машинке, укрытой за гребнем оврага. Возились обстоятельно, не спеша, проверяя каждое соединение — второго шанса у нас может и не быть.

— Готово, — доложил он, вернувшись. — Заложил на совесть. Как пойдёт паровоз на поворот — рву. Дальше дело техники.

Мы залегли, рассредоточившись по гребню оврага и вдоль насыпи, прикрывая место подрыва, готовые встретить огнём всё, что полезет после взрыва. Ждали. Ночь была тёмная, безлунная, тянуло сыростью с полей. Где-то далеко, на пределе слуха, родился и стал нарастать звук — тяжёлый, мерный перестук колёс, пыхтение паровоза. Эшелон шёл.

Он выполз из темноты — чёрная громада, дышащая паром, с притушенными огнями, длинный, тяжёлый, гружёный. Платформы с чем-то укрытым брезентом — техника, должно быть — крытые вагоны, цистерны. Жирная цель, какую мы и ждали. Паровоз дотащил состав до поворота, сбросил ход, втягиваясь на насыпь, и в этот момент Лёва крутанул машинку.

Рвануло так, что заложило уши и дрогнула земля. Под паровозом вспух огненный шар, рельсы вывернуло, и тяжёлая машина, потеряв опору, накренилась, сползла с насыпи и пошла под откос, в овраг, волоча за собой состав и отчаянно свистя паром. Это было страшно и величественно разом — огромный паровоз заваливался набок, сцепки лопались, вагоны лезли друг на дружку, вставали на дыбы, сыпались с насыпи в овраг, корёжась, грохоча, ломаясь. Платформы с техникой опрокидывались, брезент срывало, и под ним и впрямь была техника — какие-то орудия, машины, всё это валилось, кувыркалось, погребалось под вставшими дыбом вагонами. Лязг, грохот, треск рвущегося металла стоял такой, что, казалось, весь мир рушится.

— Красиво, — выдохнул Лёва, и в голосе его было профессиональное удовлетворение мастера. — Ах, красиво легло. Год чинить.

Эшелон ещё кувыркался под откос, ещё что-то рушилось и лопалось, а из уцелевших задних вагонов уже посыпалась охрана — немцы, ехавшие при составе, ошалевшие, но живые, открывшие беспорядочную пальбу в темноту.

— Огонь! — скомандовал Пантелеев, и мы ударили.

По выскакивающим из вагонов немцам хлестнули с гребня оврага из всего, что было. Растерянных, не понимающих в темноте, откуда бьют, охранников выкашивало быстро. Кто-то отстреливался, кто-то залёг под вагонами, но дело было сделано, эшелон лежал под откосом, и нам оставалось только подавить охрану и уходить.

— Уходим! — крикнул Пантелеев, когда пальба со стороны эшелона стала захлёбываться. — Дело сделано! Отходим к лесу, пока со станции не нагрянули! Быстро!

Мы начали отход — организованно, прикрывая друг друга и унося с собой словившего пулю в плечо партизана Петрова. Отходили к ближнему перелеску, за которым начинался путь к горам, к спасительным горам, где немцу нас не достать.

Мотопехота нагрянула, когда мы ещё толком не оторвались — несколько грузовиков вылетели из-за поворота со стороны станции, и с них посыпались солдаты, сходу развернувшись в цепь и отрезая нас от перелеска.

— Ложись! — заорал Пантелеев. — Огонь!!!

Мы залегли и встретили их огнём. Наша позиция была намного лучше: немцы спешивались на открытое место, не зная толком, где мы, а мы били из темноты и успев заранее приготовиться. Три с хвостиком десятка злых, хронически голодных, опытных, при пулемёте партизан — это сила, и мотопехоту мы перемололи быстро. Положили большую часть прямо на спешивании, уцелевшие откатились, залегли, и завязалась перестрелка, но напор был сломлен.

— Отходим, пока не очухались! — командовал Пантелеев. — По отделениям, прикрывая! Не задерживаться!

Мы стали аккуратно уходить, а мотопехота, потеряв две трети состава, наседать не рвалась, залегла вяло отстреливаясь и ждала подкреплений. Мы отползли, оторвались, ушли в перелесок.

Едва выдохнули и обменялись парой нервных шуток, поняли, что недооценили немцев. Пока мотопехота вязала нас боем у эшелона, со станции — или ещё откуда — выдвинулось второе подкрепление, посерьёзнее. Вышло не туда, где нас уже не было, а наперехват — просчитали наш отход, суки, и встали на пути, возле проселочной дороги, через которую шел путь к предгорью.

На дорогу мы вывалились плохо, под шквальный огонь засевших и сверху, и снизу, в канавах, немцев. Передние наши попадали сразу, скошенные пулемётом и кинжальным огнём из кювета. Мы залегли, вжались в землю, и пули шли над нами сплошным потоком, не давая поднять головы.

— Пулемёт! Пулемёт сверху бьёт! — орал кто-то. — Не подняться!

Этот пулемёт на пригорке был главной бедой. Пока он бил с высоты, во фланг, мы были прижаты намертво, и каждая секунда стоила нам людей.

Я перекатился за кочку, что давала хоть какое-то укрытие, вскинул снайперку, поймал в оптику пригорок. Двое — пулемётчик и второй номер, подающий ленту. Пулемётчик бил длинными, я видел его в окуляр — прижавшегося к прикладу, дёргающегося в такт отдаче. Поймал, выждал, повёл, нажал. Пулемётчик ткнулся в свой пулемёт и сполз. Второй номер на миг растерялся, дёрнулся было к пулемёту, перехватить, и я снял его вторым выстрелом, прежде чем он лёг за гашетку. Пулемёт на пригорке замолчал.