Павел Смолин – Севастополь (страница 15)

Мы сидели в щели недалеко от наблюдательной позиции второго взвода. Все, кто сейчас не на боевом дежурстве. Коллективное чтение шедевра прошлого защитника Севастополя — «Война и мир» — мы начали еще в январе, и к этому моменту добрались до финальной трети третьего тома. Книгу читал политрук. Читал со старого, дореволюционного еще, издания. Настолько дореволюционного, что сносок с переводом французской речи в нем совсем нет.

Помощь пришла откуда не ждали — командир второго взвода, молдаванин Цуркан, оказался внуком профессиональной переводчицы с французского, которая вбила этот язык в голову младшего, самого любимого и оттого самого несчастного внука.

Собственно поэтому здесь на «чтения» и собираемся — Цуркан иначе как с наблюдательного поста (для солидности) переводить отказывается, а заменить его некем. Никто и не против на самом деле — что здесь сидеть, что в трехстах метрах в другой щели, какая разница?

— … В горницах постоялого двора не было места: все были заняты. Пьер прошел на двор и, укрывшись с головой, лег в свою коляску, — дочитав страницу, политрук заложил закладку и аккуратно закрыл лишенный обложки томик.

— Кавардачок — это да! — вытянув ноги, вернулся чуть выше по тексту Гонтаренко. — С голодухи че угодно сожрешь. Помните, как под Одессой на кашу ругались, мужики? Щас думаю — с той кашей и в гроб лечь не стыдно было.

— С кашей хоронить опасно, — ухмыльнулся Калюжный. — Выроют.

Поржали.

— А я про ядра думаю, — поделился Колька. — Ну, вот это, когда ему все кажется, будто ядро летит. У меня так же — вроде и тихо уже, и в пещере на нарах лежишь, не на позиции, а уши все равно слушают.

Мы покивали — есть такое.

— Солдаты хорошие, — поделился и Цуркан с высоты своего поста. — Видят: человек потерялся, значит надо дать горячего и к людям вывести. Барин он, не барин — после боя все одинаковые: кто живой, тому и ложку.

— У Толстого народ всегда видит главное, — заметил политрук. — И прав Лев Николаевич — вон как страна до войны хорошела!

Мнений о «хорошении» я здесь наслушаться разных успел. Как всегда, как везде — кто-то его на себе ощутил, а кому-то от этого в лучшем случае ни холодно, ни жарко.

Цуркан хохотнул:

— У нас свадьба — это как война. Невеста до нее хорошеет, а потом — всё!

Поржали, он продолжил:

— И не сделать уже ниче — за невесту-то бочку вина отдали. Вино выпил — терпи жену.

Заржали снова. Скалящийся на нас сверху вниз Цуркан вдруг дернулся, левая часть его головы лопнула, и прежде, чем пулю успел догнать звук, я уже падал на дно щели с криком:

— Ложись!!!

День сразу перекрасился из спокойного в нервный. Ротный велел бойцам сидеть по щелям и не высовываться. Дальше попытался отправить связного с рапортом комбату. С первого раза не вышло — снайпер отработал по связисту.

Профессионала Манштейн по наши головы отправил. Опознавательные признаки лейтенанта на моей форме как-то сразу начали неприятно жечь, и я совсем не стыдился мыслей о том, что было бы неплохо переодеться в гимнастерку рядового красноармейца. Просто сидеть и терпеть такое — нельзя, поэтому Кравченко призвал меня, Журавлева и Прохорова — «пластунский» цвет роты — и поставил задачу:

— Сами видите, что урод творит.

— По командованию и связи работает, — кивнул я. — Обученный.

— Предложения? — спросил ротный.

— Да че предлагать, — пожал плечами Журавлев. — Работать будем.

— Приступайте, — велел ротный.

Мы вышли в штольню, я пожал руку Журавлеву — не успели поздороваться. Дальше пожал Прохорову. То же, крепкое рукопожатие — утраченная фаланга мизинца Антону не помеха.

— Че, не отрос? — кивнул я на его палец.

— Не, — ухмыльнулся он. — Тут зато прибавилось! — встряхнул пах.

Поржали.

— Серова нет, а группа — осталась, — заметил Прохоров.

— Сами себе Серовы, — отмахнулся я. — Кусты здесь погрубее полыни, но полежим и в них.

— Лежать — это мы любим, — хохотнул Прохоров.

Два дня мы наблюдали. Не стреляли — смотрели, думали, запоминали. Разбили нейтралку на сектора, залегли по разным точкам — так, чтобы накрыть весь подозрительный участок перекрёстно. Если немец где-то там, втроём мы его вычислим скорее: один не увидит — увидит другой, засечём по-разному, сведём.

Нейтралка перед нами после боев изрыта воронками, усыпана камнями — это и до боев было, камню в полста тонн миномет пофигу — а с приходом весны густо поросла «зеленкой». Неровная, с балками, щелями и изгибами. Настоящее раздолье для подготовленного человека — куда хошь ложись да работай.

К исходу второго дня мы свели наблюдения и сошлись: он работает с выдвинутой лёжки. Предположительно — в зарослях бурьяна у вон той балки. Точнее не выходило. Чтобы вытащить точнее, надо заставить его выстрелить. В этом и подлость снайперского ремесла: можешь лежать невидимкой хоть сутки, но в момент выстрела ты на секунду проявляешься.

— Без наживки никак, мужики, — вздохнул я, когда мы собрались на «планерку». — Придется рисковать. Предлагаю тянуть спички.

Разведчики согласились. Короткую вытянул Прохоров.

— Ух, че-то срать захотелось, — ухмыльнулся он.

Поржали и спланировали операцию: переодетый в лейтенантскую форму Прохоров работает приманкой. Не сам собой, а изготовленной из тряпок, соломы и папок «куклой». Мы с Журавлевым лежим и пытаемся локализовать снайпера.

Отоспавшись ночью, утром, затемно, мы заняли позиции. Рассвет для фашиста самое рабочее время в наших краях — солнце встает за его спиной. Я лежал, смотрел в свой сектор и ждал. Ждал и думал о том, что будет, если снайпер не клюнет на наживку, а будет дожидаться нормальную цель. К вечеру солнце начнет светить немцу в лицо, и тогда, может быть, появится блик.

В условленное время Прохоров пошевелил приманкой. Выстрел. Я засёк — кладка, левый край, как и думали. Поймал направление, выдохнул — всё, нашли, дальше уже дело техники. И тут пришел второй выстрел — интервал аккурат передернуть затвор и немного довести прицел. На долю секунды зажмурившись, я старался не думать о том, что вслед за приманкой снайпер отработал по «рыбаку».

— Антон! — донесся до меня крик Журавлева.

Профессионал херов! Фашист, сука! Разгадал схемку и показательно наказал нас за нее.

Я полз туда, к прохоровской точке, по-пластунски, вжимаясь. Дополз. Прохоров лежал на спине, раскинув руки. По короткому мизинцу полз жук. Шея Прохорова была пробита, глаза смотрели в синее небо.

Я лежал рядом с мёртвым Антоном, и глубоко дышал, отгоняя злость. Снайпер найден, и локация его оплачена жизнью Прохорова. Не утешает, но война вообще штука не больно-то утешающая.

— Тимох, засек? — спросил я в сторону Журавлевской точки.

— Засёк, — так же тихо пришло оттуда. — Кладка. Я его сейчас достану, гада.

— Только акк… — начал было я, но меня перебил выстрел.

Почти сразу пришел звук второго.

— А-а-а!.. — закричал от боли Журавлев. — Ах ты сука! Да я… — продолжил материть и угрожать фашисту.

Раз так громко и много матерится, значит живой.

— Че у тя? — спросил я.

— Плечо! Херня! — отозвался он и со злым удовлетворением в голосе добавит. — Но и я его достал, командир! Видел — дернулся он! Ответил, падла, тут же, но юшку-то я ему пустил!

— Хорош! — отозвался я.

Это меняет расклад. Журавлёв всадил в немца — не убил, но ранил, и теперь там, у кладки, лежал уже не профессионал, а профессионал-подранок. Ему больно, он зол, и теперь ощущает азарт — увидел, что мы на него охотимся, и теперь пытается показать, кто тут на самом деле добыча. Плюс — вероятность его ошибки увеличивается. Минус — раненый зверь опаснее и непредсказуемее. Он знает, что его достали, знает, что надо уходить, но работу хочет закончить. Подранок ошибётся скорее здорового. Если дожать.

— Уходи назад, Тимофей, — сказал я. — Плечо перетяни и ползи к нашим. Дальше я сам. Он теперь мой.

— Командир…

— Ползи, задача считай выполнена — доесть осталось.

Сдавленно хрюкнув, Журавлёв пополз — я слышал, как тяжело, загребая, таща плечо. На нейтралке осталось двое — я и подранок возле балки. И солнце, которое медленно, нестерпимо медленно ползло к западу.

Я перетёк на новую точку — не туда, где он мог меня ждать после журавлёвского выстрела, а в сторону, откуда простреливалась балка. Перетек тихо, так, как научили долбаные, вечно висящие над головой, дроны. Даже странно здесь первые недели было — точно знаешь, что и откуда прилететь может. Не то чтобы воевать от этого легче было — просто передышки никто не портит, и разведка другими средствами ведется.

Это были долгие часы. Подранок затаился — не стрелял, не двигался, зализывал рану и ждал так же, как я.

Я лежал. Солнце ползло по спине, камень под ребрами сначала мешал, а потом стал привычным. Пыль набивалась в рот, слюна от жажды сделалась густой и горькой. Пот стекал из-под каски, попадал в глаза, щекотал висок. Слепень сел на щеку. Жирная, пузатая полосатая тварь с прозрачными крылышками. Он потоптался, выбирая местечко получше. Кожа дернулась от боли, а я — нет. Жри, сволочь — все равно все не выпьешь.

Нога затекла давно. Сначала пропала ступня, потом икру стянуло деревянной судорогой, потом под коленом загорелась тонкая, злая нитка. Хотелось хотя бы на палец сдвинуть пятку. На полпальца. На волос. Хотелось так сильно, что всё остальное на минуту исчезло: немец, балка, винтовка, война. Осталась только пятка, которую нельзя было двигать.