Павел Смолин – Севастополь (страница 10)

— Совсем. У нас в деревне фотографа не было.

— Тогда замри красиво, дорогой. На всю жизнь карточка.

Фотограф долго возился — ставил камеру на треногу, велел добавить окопных свечей, добыл где-то пяток керосинок — освещал сцену как мог. Что-то пробормотав про выдержку и «не могли наверху поставить чтоли?» он долго колдовал над техникой.

— Замерли! Не шевелиться! Снимаю!

Мы замерли. Весь третий взвод — у кривой сосёнки, увешанной гильзами и бинтами, в свете окопных свечек. Я в центре. Калюжный слева, Реваз справа, оба усатые, оба довольные. Дёмин с трубкой — буркнул, что трубку не вынет, так и снялся. Владимир — солидный такой, руки по швам, чтобы жена увидела, какой он красивый и стойкий воин. Хасанов — молча, прямо. Гонтаренко — причесался пятернёй за секунду до. Колька впереди, на корточках, замер, глаза в объектив, серьёзный до ужаса — первый раз в жизни.

Щёлкнуло.

— Готово. Хороший кадр.

— Когда карточку увидим? — спросил Колька.

— Не скоро, — сказал Зорин. — Проявить, отпечатать — тут с этим тяжело, сами понимаете. Пришлю, когда выйдет. Адрес полевой почты оставьте.

Я оставил. Хороший кадр. Живой.

Военкоры после этого куда-то ушли, а мы принялись устраивать новогодний стол. С учетом хренового снабжения он получился почти роскошным, и во многом это заслуга Реваза. Мы всем взводом поскребли по сусекам, я придавил жабу и выставил последнюю свою банку трофейных персиков, у кого-то в загашнике нашлась тушенка, у других — лук, сухари, немного чаю и сахара.

Реваз размочил сухари, растёр с тушёнкой и луком, получилось вроде паштета. Собрав крупы, мы сварили ее, чуть сдобрив жалкими остатками сала. Реваз откуда-то достал горсть сушеных фруктов — сказал, с самого дома берег.

— Из Телави кусочек лета, мужики, — объявил он. — Мать собирала. Для особого случая берег. А куда еще особеннее?

Просто съесть горсточку чернослива, кураги и жменю ягод — только бойцов дразнить. Решили сварить компот. Получился слабенький, но до умопомрачения пахнущий далеким, теплым грузинским летом. Усилили банкой с персиками — получилось слаще, и пусть каждому досталось совсем чуть-чуть теплых кусочков, этого хватило, чтобы прочувствовать праздник.

И какой Новый год без подарков? Хорошо, что мой запас трофеев и казенного имущества (честно сэкономленного!) позволил мне подарить всему взводу хоть что-то. Одинокая папироса или химический карандашик — тот еще подарок, но радости от них много. В ответ бойцы задарили меня так, что я реально растрогался — самодельный кисет из тряпицы, выстроганная из дерева ложка, фигурка из патронной гильзы, те же папиросы, а Хасанов обрадовал хорошими рукотворными ножнами — я с удовольствием вложил в них нож Гарика, сдав Бережному свои старые, потрепанные и порванные осколком.

Полночь отмеряли по часам. Непривычно как-то — мы даже тогда и там старались хотя бы в смартфоне нужную передачу запустить. Непривычно, но от этого только ценнее. Сухой закон во взводе железный, но сегодня — можно. Маленькая фляжка со спиртом давно дожидалась своего часа. Разлили — каждому совсем на донышке. Колькину порцию я влил в его компот под дружный гогот бойцов и протесты самого Кольки. Рано ему пить, но разве воевать — не рано?

— Ну, — поднял я кружку. — С наступающим, мужики. Дожили до сорок второго. Не все дожили — помянём, кто не дожил. Сашка. Гоча. Тарас. Кулик. Загоруйко, Серов, Скворцов — все, кто с нами шёл и не дошёл. Вечная им память.

Выпили молча, не чокаясь. Помолчали.

— А теперь, — я снова поднял. — За живых! За то, чтоб сорок второй пережить! Чтоб в сорок третьем за другим столом собраться, побогаче! И — за победу, мужики!

— За победу!

Чокнулись, выпили. И тут уже — загомонили, заулыбались, ожили.

— Реваз, командир-то тосты говорить не умеет, — подколол меня Калюжный. — Ну-ка покажи, как надо!

Грузин показывал минут десять, пока его не попросили закруглиться бойцы. Реваз неохотно закруглился, мы допили остатки и навалились на небогатую закуску. Минут за пять смели все. Никто не наелся, но настроения это не убавило — мы сидели, потягивали остатки компота, разговаривали и пели песни.

Под утро Калюжный вытащил меня покурить на поверхность. Над Севастополем стояла тихая новогодняя ночь.

Сорок второй год наступил.

Глава 6

Голод неумолимо крепчал. Второго января пайки снова урезал, а к пятому числу кожаные ремни казались уже не настолько неприкосновенными. Немцы так и мешали подвозить снабжение, море — штормило, и тот единственный корабль, который прорвался к Севастополю в ночь со второго на третье привез только самое важное — боеприпасы. Жидкая каша на воде, треть пайки хлеба, и всё. Бойцы отощали, двигались медленнее, на лицах появилась та серая голодная вялость, которую я знал и не любил — с ней человек тупеет, теряет осторожность, а на войне это смерть. Я смотрел на своих и понимал: так нельзя. Ещё неделя такого пайка — и взвод станет небоеспособен. Не от пуль — от пустого брюха.

За прошедшие с начала затишья дни я облазил львиную долю наших позиций с биноклем и снайперкой. Улов последней — скромный, потому что немцы больше так эпично не подставлялись, зато при помощи первого удалось заметить некоторые потенциально-интересные объекты. Вот эта полуразрушенная хата в ближнем немецком тылу например. Непростая — к ней регулярно приходят немцы с мешками, ящиками и коробками, выходя налегке. Приходят и другие — повара фашистские. Эти наоборот — к хате приходят налегке, а возвращаются обремененными. Склад жратвы — вот он, рукой подать, метрах в шестистах за передовой. Как будто неплохо накладывается его местоположение на план катакомб. Может и дырочку в подвале проковырять можно…

При мысли о сосисках, галетах и тушенке в животе грянули фанфары. Убрав бинокль от лица, я вздохнул. Большой риск, но голод — сильнее.

Группу я выбирал долго, выдерживая баланс между жадностью и грузоподъемностью. Я — без вариантов, потому что инициатива имеет инициатора. Хасанов — тоже без вариантов, почти незаменим. Гурьева берем — он тихий, но при этом здоровенный. В жопу не полезем, поэтому возьму с собой еще Кольку — пацану нужно взрослеть и учиться. И выделиться — в Вену-то лейтенантом входить, а до лейтенанта путь неблизкий. Последним взял крепыша из первого взвода — Зотова. Походку его увидел как-то ночью, когда до ветру пошел. Зотов стоял в карауле и ходил по участку не тревожа камешки, почти бесшумно.

— Тащить будем сколько унесём, — объяснил я группе перед выходом. — Желательно взять на всю роту. Тяжело, медленно, опасно. Но иначе через неделю воевать будет некому — все с голодухи лягут. Поняли?

— Поняли, командир, — за всех ответил Гурьев.

— Колька. Ты со мной первый раз на такое. Слушай меня беспрекословно. Скажу «замри» — замираешь. Скажу «ложись» — падаешь. Без вопросов, без раздумий. Понял?

— Понял, командир, — Колька был серьёзен и горд — впервые брали на настоящее дело. — Я же всегда команды выполняю! — добавил немного обиды.

Ну а дополнительно, на безопасном расстоянии, в катакомбах, я поставил десяток человек под командованием Дёмина — если получится сделать несколько ходок, лучше донести жратву до «мулов», чем переть на себе до самого конца.

Вышли в ночь, как водится. Через ту же щель в скале, тем же постом охраняемую. Спустились в катакомбы, зажгли фонари. Все как в прошлый раз — сырость, плесень, капель, плотная ватная тишина. Я шел по плану и не стеснялся добавлять на перекрестках свои, маленькие меловые метки. Гурьев шёл вторым. Хасанов за ним. Колька в середине, притихший, глазел по сторонам — подземный мир его поразил. Зотов замыкал, здоровенный, пригибался под низкими сводами.

Шли долго и отчасти наугад — по компасу, утыкаясь в стенки и отыскивая обходы. Галерея оказалась длинной, петляла. Раз уткнулись в обвал — пришлось искать обход. Нашли новый, на карте Прохорова, которую я срисовал, не отмеченный. Дорисовал себе, потом поделюсь с остальными.

— Командир, — шепнул Колька. — А если заблудимся?

— Худшее, что может делать боец, Коля, — обернулся я к нему. — Это задавать вопросы, ответ на который легко может найти сам.

Пацан смущенно заткнулся, мужики тихо посмеялись. Часа через полтора я увидел слабый проблеск света в конце галереи. Подняв руку, я остановил группу и аккуратно пошел посмотреть поближе. В каменный мешок через узкие щели в тяжелой двери в полуметре над полом пробивались тусклые лучики керосинки.

Дверь меня одновременно обрадовала и напрягла. Думал тихонько подкопаться попробуем, а если не получится — проломим смычку кайлом в примерно нужном месте и дальше будем решать по ситуации, вплоть до позорного бегства с мешками на плечах под огнем противника.

Севастополь. Веками крупный портовый город. Веками долбили шахты для добычи строительного материала, а потом, теми же веками, катакомбы в хвост и гриву пользовали контрабандисты. Вот тебе и дверь — удобно очень контрабанду таскать, прямо от порта до окраин под землей пронести можно.

Заметили ли немцы дверь? Очевидно! Знают ли немцы о том, что со стороны катакомб можно ждать угрозы? Очевидно и это.

Варианта два. Первый — за дверью нас встретит караул. Вариант второй — живой силы на каждый подвал не напасешься. Я бы в этом случае оборудовал какую-нибудь «сигналку». Датчики движения и камеры не существуют, значит «сигналка» чисто механическая.