Павел Смолин – Самый лучший пионер (страница 55)

— Я вообще буду стараться говорить как можно меньше и в основном «спасибо» и «старшим товарищам виднее», — заверил ее я.

— Готовый партработник! — гоготнул Судоплатов-младший.

— Еще один юморист! — неодобрительно покачала головой Александра Николаевна и спросила меня. — Блокнот взял?

— Это записывать? Взял, конечно, буду сидеть, конспектировать полезные тезисы.

— Пользоваться ими необязательно, — добавила она.

— Хорошо, когда кто-то может поделиться опытом, — улыбнулся я.

— А меня телеграммами из Калининграда забросали с вопросами про котлеты! — с легкими нотками истерики хихикнула она. — Это ты постарался?

— Я! С ветеранами встречался, песни пел, про то какие вы с Николаем Николаевичем хорошие рассказывал.

Грызет совесть — как-то чисто машинально песню у них с Добронравовым про «И вновь продолжается бой» подрезал. Но это ничего — я Николаю Николаевичу ближе к Новому году подскажу как гимн СССР переделать, будет им компенсация, а ему — «членство» вне очереди. Жалко такую ценность отдавать, жаба душит страшно, но без Александры Николаевны я бы фиг знает сколько времени пороги обивал без толку.

— Ты не переживай, — заверила Пахмутова. — Я когда нервничаю всегда смеюсь и говорю много.

— Да ну, вы же не первый день в нашем опасном деле, — отмахнулся я, изрядно насмешив композитора.

Новый папа высадил нас у МинКульта и остался ждать в машине. Здесь мне до этого бывать не доводилось, поэтому первые пару минут с любопытством осматривал окружающие интерьеры, пока мы шли за встретившей нас полуседой, «замаскированной» в мышку дамой, но вскоре потерял интерес — казенщина везде одинаковая.

Поднявшись на лифте, дошли до большого, светлого (никакой направленной в лицо лампы) кабинета с составленными полукругом столами. Во главе — сама Фурцева. Ой, ножки мои, ну не тряситесь!

— Здравствуйте, уважаемые товарищи! — с широкой улыбкой отвесил собравшимся пионерский салют.

— Здравствуй-здравствуй, — раздалось в ответ недружное, но вполне благожелательное.

— Здравствуйте! — поздоровалась и протокольно-улыбающаяся Александра Николаевна.

Ей министр культуры ответила персонально:

— Здравствуйте, Александра Николаевна. Присаживайтесь, давайте начнем.

Мы уселись, и конторская крыса мужского пола (просто как типаж, ничего личного) поправила очки и огласила гигапретензию:

— Скажи, Сережа, а почему у тебя во всех песнях любовь несчастная?

Александра Николаевна начала набирать воздух в грудь, но напоролась на суровый взгляд Фурцевой и выдохнула. Ничего, я и сам могу:

— Моя мама до тринадцати лет растила меня в одиночестве. Наша соседка по коммуналке — тётя Надя — так же одна воспитывает маленькую дочку. У моей соседки через двор и одноклассницы Тани — отец-алкоголик. Буйный — маму ее избивает. У друга Вовы — тоже отец-алкоголик, этот не буянит, но счастливой любовью в их семье и не пахнет. Простите, Анатолий Ильич, — прочитал я имя с таблички перед мужиком — спасибо за такое удобство. — Но бытие определяет сознание, и из десятка моих знакомых семей счастливыми являются всего три.

Доволен, мудак? Смотри как всем сразу неловко стало!

— Может Таниной маме заявление в милицию написать? — предложила относительно молодая черноволосая дама.

— Не пишет. Очень боится без мужа остаться, — вздохнул я.

Фурцева кашлянула в кулак и мягко сказала:

— Это — очень грустно, Сережа. Но ведь есть и хорошие примеры — ты же сам говоришь.

— Есть! — кивнул я. — Спасибо, что указали на проблему, уважаемые старшие товарищи! Обязуюсь написать минимум три веселых песни на эту же тематику!

Да им и в голову не приходит заподозрить меня в лицемерии — я же буквально тринадцатилетний образцовый пионер, который именно так и должен себя вести!

— Похвальная сознательность, Сережа! — закивал и задавший неловкий вопрос функционер. — Но тебе замечательно удается гражданская лирика, и мы бы очень хотели, чтобы ты сочинял больше такого!

— Обязательно, Анатолий Ильич! — пообещал я, достал из кармана школьного пиджака блокнот, и карандашом записал в нем совет уважаемого старшего товарища.

— Тогда, если с этим разобрались, вопросы о ручьях и рябинах можем опустить, — скомандовала Фурцева. — Никодим Вениаминович, прошу вас.

Лысый мужик погладил бороду и спросил:

— Обязательно ли делать «И вновь продолжается бой» настолько громкой, и, я бы даже сказал, «ро́ковой»?

Александра Николаевна снова попыталась подключиться, но в этот раз влез вошедший во вкус я:

— Великая Октябрьская Социалистическая революция высвободила веками скованную прогнившими полуфеодальными оковами Империи энергию народа, благодаря которой первое в мире государство рабочих и крестьян было основано, укреплено, защищено от врагов и благополучно существует по сей день, одним только фактом своего существования заставляя капиталистические элиты визжать и корчиться от бессильной злобы! — по мере монолога мой немножко натренированный публичными мероприятиями звонкий мальчишеский голос набирал громкость, мощь и пафос. — События прошлого, которые привели к настолько величественному результату просто преступно показывать без должного, так сказать «рокота». Это же красиво — под залпы «Авроры», которые и символизирует перкуссия, летит над огромной страной красная тень, чтобы сплотить и указать путь, который неизбежно приведет нас к победе!

Повисла тишина.

— Сережа проводит своему классу политинформацию! — пискнула Александра Николаевна, развеяв ее.

— Даже завидую ребятам! — улыбнулась Фурцева и выдала нам индульгенцию. — Считаю, что дальнейшие дискуссии не имеют смысла.

Функционеры согласно побурчали, и министр поднялась на ноги:

— Пойдемте, провожу вас!

Мы с Пахмутовой подскочили, и я открыл перед дамами дверь, заслужив благожелательный взгляд самой важной советской тетеньки.

— До свидания! Буду благодарен, если вы и дальше будете мне помогать развиваться как полезной Родине творческой единице! — попрощался я с МинКультовцами и пошел за министром и композитором.

Блин, а я не перегнул? Не, в самый раз!

— Как мама? — спросила меня Фурцева.

— Говорят, что все будет хорошо, спасибо, Екатерина Алексеевна, — поблагодарил я и решил понаглеть. — А можно ее у вашего парикмахера к Новому году подстричь будет? Она всегда вашим прическам завидовала!

— Конечно можно! — умилилась министр.

— И вот еще! — хлопнул себя по лбу и полез в портфель. — Вот! Как чувствовал — пригодится! — протянул красиво завернутый в импортную подарочную бумагу берестяную шкатулку с янтарным браслетом. — Спасибо, что так быстро меня заметили и дали возможность радовать людей песнями и книжками!

— Я здесь совершенно не при чем, — с улыбкой покачала головой Фурцева, но подарок взяла и отдала материализовавшейся, кажется, прямо из пустоты тетеньке-секретарю. — Спасибо!

— А министром интересно работать? — с вполне искренним любопытством спросил я.

— Очень! — умилилась она еще сильнее и шутливо похвасталась. — Все время то писатели, то музыканты, а иногда и актеры попадаются!

— Но работать, наверное, много надо, да? — попытался угадать я.

— Очень много, — вздохнула Фурцева. — Но ничего, я пока справляюсь!

Ух как самоуверенно! Ничего, поправим где надо, и будет у нас не министр, а конфетка. Но это потом, само собой — мне пока прямо не по рангу, это же не прием в парикмахерскую. До конца министр провожать нас не стала, попрощавшись у лифта и пожелав мне творческих успехов, здоровья маме, и выразила уверенность в дальнейших встречах.

— Ну, Сережка! — как только кабина понесла нас вниз, Пахмутова схватила меня за уши и поцеловала в макушку. — Ну молодец, считай — все, врагов у тебя не осталось, если сильно не наглеть.

— Ваши слова — да Екатерине Алексеевне в уши! — улыбнулся я. — Но в целом я с вами согласен, все вроде прошло лучше не бывает!

— Именно что «не бывает»! — одобрила она.

В машине успокоили дядю Толю, и он повез нас с ним домой — надо немножко делами заняться. Александра Николаевна доедет домой сама, когда мы освободим ее машину.

— Вот тут, — протянул он нам взятую со свободного переднего сиденья свежую «Правду». — На четвертой странице.

Мы с Пахмутовой открыли указанное место, и нашли там опубликованное письмо за авторством Михаила Александровича Шолохова, в котором живой классик как следует прошелся по Солженицыну и его покровителям — вот, мол, доигрались с этой вашей «оттепелью», а теперь приходится танки в Прагу вводить. Это если посыл передать, так-то там очень все обтекаемо подавалось — Шолохов не первый день в СССР живет.

— Ой, началось! — грустно вздохнула Пахмутова. — Сейчас гайки будут закручивать. Не переживай, Сережка! — не очень убедительно подбодрила она меня. — У тебя же гражданская лирика хорошо получается!

Глава 26

Дяди Толина бумажка позволяет оперировать нашей с мамой сберкнижкой, поэтому первым делом мы с ним отправились в сберкассу.

Я присел на деревянную скамейку, а Судоплатов-младший отстоял небольшую очередь и очень такой задумчивый принес мне запрошенные четыре сотни рублей — выкупить у Фила заранее запрошенные «сюрприз-коробки» для девочек с кучей предметов, так сказать, женской гигиены — от прокладок до шампуней. Коробки собирались с запасом и сразу «на семью», так что ценник оправданный.

— Сумма на счете нереалистично велика? — предположил я, поднимаясь на ноги и убирая купюры во внутренний карман куртки.