Павел Смолин – Самый лучший комсомолец. Том второй (СЛП-4) (страница 45)
Привратник в виде перегидрольной страшненькой блондинки в джинсах и свитере запустила нас в набитую шмотьем «трешку» — немалого уровня склад! — провела мини-экскурсию, показав где тут и что, после чего в дверь постучали стуком обычным, и оба фарцовщика моментально были отправлены в нокаут моей машинисткой. Сходил открыл дверь, запустив дядю Германа, дядю Витю и лично Никиту Сергеевича Хрущева, который к ловле «на живца» полностью непригоден — его и с маскировкой узнают.
— Долго! — припечатал он нас с девушкой. — Надо было его еще там брать да ко мне в машину!
— Мне ведь нужно учиться, Никита Сергеевич, — развел я руками.
— Учиться нужно, — потеряв интерес к теме, Хрущев снял шапку, расстегнул пуговицы пальто, сунул кожаные перчатки в карманы, по-отечески приобнял меня за плечи и не снимая ботинок повел по квартире. — Вот она, «брежневщина» во всей красе, — обвел рукой завешанную импортным тряпьем стену гостиной. — Разбаловались все, развратились. Это хорошо, что мы порядок наводить начали, — чисто из богатого партийного опыта подстраховался он. — Но ты посмотри какой ужас — я такого с шестьдесят первого года не видел!
— Это когда за валютчиков и фарцу плотно взялись? — предположил любознательный мальчик.
— Тогда, — кивнул Никита Сергеевич, отпустил меня и начал осматривать содержимое шкафов — здесь они занимают две из четырех стен.
Окно хитрые фарцовщики шкафом закрывать не стали — подозрительно же! — поэтому под подоконником поставили этажерку с буржуйской обувью.
Обнаружив в первом женское нижнее белье, бывший Генеральный гоготнул и показал мне белые с рюшечками панталоны:
— Как сейчас помню — в город меня малого брали, там купеческая дочка с пролетки слезала, каблучок сломала и прямо в грязь французским платьем, весь срам — наружу. Примерно такие и носила!
Дореволюционный панцушот!
Поржали, Никита Сергеевич убрал «неглиже» на место и продолжил обыск, вернувшись к основной теме:
— Приезжаю я, значит, в Берлин, а мне немцы и говорят — нигде мол такого страшного черного рынка как в Москве не видели. Шеи бы посворачивал! — внезапно рявкнул он и побагровел.
— Вам бы нервы поберечь, Никита Сергеевич, — без особой надежды попытался я купировать потенциальный инфаркт.
— Поучи! — рявкнул он уже на меня и взял себя в руки, наложив последние на пятый по счету шкаф, с джинсой. — В Москву вернулся, накрутил хвосты. «Закон обратной силы иметь не должен!» — передразнил, по всей видимости, своих силовиков, отговаривавших Хрущева применять высшую меру к уже осужденным и отбывающим наказание валютчикам — закон ужесточили уже после суда, по Высочайшему повелению. — У Рокотова, между прочим, полтора миллиона долларов при обыске нашли — представляешь какие это деньги?
Я представлял, но Никите Сергеевичу было все равно:
— На двадцать миллионов рублей эти деятели наспекулировали, это же какой урон стране! Мы эту валюту чуть ли не вручную по копеечке распределяли, времена были не чета нынешним, никакого тебе нефтепровода — как встарь всё, пенька да меха — а эти на зоне восемь лет народные харчи будут проедать? Председателя Мосгорсуда пришлось снимать — либерал был!
«Либерал» из уст Никиты Сергеевича прозвучало почти матерно.
— Таких — только стрелять! — припечатал он напоследок и смерил разочарованным взглядом содержимое последнего шкафа — косметика и парфюмерия. — Нашли чего? — спросил обыскивающих остальные комнаты дядей.
— Нашли, Никита Сергеевич, — раздался в ответ голос дяди Вити.
Прошли в спальню (номинально, здесь даже спать можно только на сложенных стопками шмотках) и посмотрели на содержимое трех открытых шкафов — шубы: норка и чернобурка. Дядя Витя показал нам ворот одного из изделий — ярлыка с ГОСТом нет, качество — полностью фабричное.
— То что надо, — одобрил я.
— Задержанные готовы? — спросил Хрущев.
— Привели в чувство, — указал на соседнюю комнату дядя Герман.
— Пойдем, покажу тебе как надо общаться с несознательными гражданами, — с улыбкой повел меня в указанном направлении Никита Сергеевич.
Глава 25
Грустных фарцовщиков и впрямь успели привести в чувство и заковать в наручники — сидят на полу, около батареи, руки — за спиной, на диване (эта комната частично жилая) сидит контролирующая задержанных Виталина. При появлении Никиты Сергеевича глаза спекулянтов ожидаемо полезли на лоб, а потом парень подскочил, вытянулся и проорал:
— Спасибо товарищу Хрущеву за наше счастливое детство!
Мы с Хрущевым гоготнули, и бывший Генеральный пояснил для меня:
— В школьной делегации поди участвовал, меня где-то встречал.
— В Алма-Ате! — с надеждой на лице энергично покивал фарца. — Я сам оттуда, там мама с папой остались и…
— Сядь и заткнись! — скомандовала Вилка, и оратор плюхнулся на задницу.
Вошедший за нами дядя Герман скинул со стула коробку с носками и пододвинул мебель Никите Сергеевичу. Тот уселся и навис над задержанными, глядя на них сверху вниз и тоном «педагогический осуждающий» спросил:
— Вот так, значит, за счастливое детство благодарим — спекуляцией?
— Это кооперативный товар! — пискнула девушка.
— Неправда, — усевшись на диван к Виталине влез в разговор я. — На меха и перепродажу импорта у государства монополия, и не знать об этом можно только если последние дни провел в тайге. Зачем товарищу Хрущеву врете?
Девушка начала плакать, а парень скукожился и отвел глаза, залившись краской.
— Стыдно! — удовлетворенно заметил реакцию допрашиваемого Никита Сергеевич. — Рассказывайте откуда меха и все остальное, и пи*дуйте на все четыре стороны под честное слово устроиться работать на завод.
Дядя Витя приготовил папочку с ручкой, и парень выдал нам имена, адреса, условные стуки и фарцовочного «бригадира» — мужика с дивным прозвищем Батон.
— Поехали к Батону, — хрустнув шеей, Хрущев поднялся на ноги, Виталина сняла с фарцы наручники, и мы, пропустив вперед «дядей», вышли в подъезд, где встретили смешанную группу КГБ-БХСС, которая будет описывать имущество и отпускать спекулянтов под «честное слово».
Тут открылась соседняя дверь, и на нас (ладно, на Хрущева — я на его фоне почти незаметен), открыв рот и хлопая глазами, вылупилась пожилая женщина славянской наружности, в халате, платочке и тапочках:
— Н-н-никита С-с-сергеевич?
— Здравствуйте, товарищ! — широко улыбнулся ей Хрущев. — Сигналы по этой квартире отправляли? — указал на поглощающий силовиков дверной проем.
— А как же! — оживилась бабушка. — Всем домом и писали — ходют тут всякие, стены матами исписывают!
Справедливости ради кроме былинного «х*й» около почтовых ящиков никаких надписей в подъезде я не заметил, но преувеличивать и сам люблю, потому — не осуждаю.
— От лица партии и правительства СССР выражаю вам благодарность, — торжественно пророкотал Никита Сергеевич, и, вынув из кармана шоколадку «Вдохновение», вручил бабушке. — А это вам от меня лично!
— Ой, спасибо, Никита Сергеевич! — обрадовалась дама, они с Хрущевым расцеловались, и мы спустились вниз.
— Я вот, Сережка, по миру поездил, — по пути вещал пришедший в благостное расположение духа бывший Генеральный. — И прямо скажу — такого народа как у нас в мире больше нигде нет, — вздохнул и перевел тему. — Вот представь — когда я маленький был, у нас на всю губернию один автомобиль был, на него все глазеть бегали, а шофер — шакал барский — нас прутом стегал, грязные мол, технику ценную попортим. А потом бах — электрификация, бах — индустриализация, бах — победа в самой страшной войне в истории. А там и вообще в космос полетели! До коммунизма, казалось, рукой подать, а оно вон как, — указал рукой назад и вверх по лестнице и приуныл. — Тряпки буржуйские дороже Родины.
— Зря вы так, Никита Сергеевич, — попытался я его утешить. — Можно и тряпки любить, и Родину. За забором трава всегда зеленее кажется, а яблоки соседские — слаще.
— Ух и сладкие были в саду у купчишки! — ностальгически зажмурился Никита Сергеевич, вернул себе душевный покой и оптимистично заявил. — Ерунда, победа коммунизма все равно неизбежна!
— Именно так, Никита Сергеевич! — поддакнул я.
Лет так через двести-триста, с активным привлечением генной инженерии и Бога-машины.
Забрались в Волгу — Хрущев спереди, мы с Вилочкой и дядей Германом — сзади, за рулем — «дядя Степан».
— А тебя как угораздило-то к пацану на побегушки? — обратился Хрущев к дяде Герману.
— Приказы не обсуждаются, Никита Сергеевич, — нейтрально улыбнулся тот.
— Знакомы? — проснулось во мне любопытство.
— А как же! — охотно поделился инфой бывший Генеральный. — Таких ликвидаторов на весь мир раз-два и обчелся. Да он в пятьдесят девятом прямо посреди Рима…
— Никита Сергеевич,
— Жаль, я бы послушал, — вздохнул я. — Очень рад, дядя Герман, что Родина выделила мне сотрудника экстра-класса. Клянусь соответствовать.
Клянусь не сильно сопротивляться, когда ты будешь сворачивать мне шею, человек с улыбчивым лицом, но без «ледяных глаз убийцы» — обычный взгляд приятного в общении мужика.
— Он тебя пальцем тыкнет — ты и не заметишь, как тебя не станет, — без нужды — и так все понятно — добавил Хрущев.
— Хорошо, что я не собираюсь давать поводов, — пожал я плечами. — Никита Сергеевич, я понимаю гораздо больше, чем кажется, и в плюшевость нашего мира не верю от слова «совсем» — не идиот же. Давайте лучше поговорим о том, почему вы, развенчав культ личности товарища Сталина, не запретили сажать борщевик.