Павел Смолин – Позиция Сомина (страница 9)

— С-с-свое, с моей к-к-коровы, — сообщил он, когда они позволили ему выйти.

— Знаем мы ваше «свое», — пробурчала бабушка «черная».

Отец поскучнел лицом.

— Цыц, старая! — махнула на подругу бидоном «белая» и напомнила. — В магазине дорожа! Свое продает человек — не вишь?

— В магазине с хлебом дают, — не отступила та.

Махнув на спорящих подруг рукой, отец Юры махнул мне рукой — подходи. Улыбается. Улыбнулся и я, бодрым шагом, но не вприпрыжку — не ребенок — зашагав к Алексею Павловичу. Крепкое рукопожатие, и время брать разговор под контроль со старта:

— Трудная работа у тебя, — со смехом и кивком на бабушек.

— Н-не говори! — хохотнул он в ответ и с вопросительным лицом кивнул на общагу.

Он не об этом, но говорить, получается, не любит.

— Хорошо все, ребята отличные, девчата красивые.

Алексей показал кулак.

— Но времени на девчат нет совсем — учебы столько обещают, что хоть вой. Буду выть и конспект писать — образование нужно. Читательские билеты сегодня с ребятами пойдем получать.

— У-учись, — одобрил Алексей, потрепав меня по плечу. — А то б-будешь во! — указал на молоковоз.

«Как я баранку крутить всю жизнь». Согласен. Нет, работа-то хорошая, с возможностью «продавать свое», но здоровье тяжелый «ЗиЛ» убивает не хуже моих строительных упражнений из прошлой жизни.

— Пролетарий — класс-гегемон! — напомнил я.

Иронично хохотнув, Алексей направился вдоль приятно дышащего теплом капота. Я пошел за ним и обошел пассажирскую дверь, которую он успел открыть.

— На! — вручил он мне приятно-тяжелый бидон в левую руку и забрал авоську. — И на! — сунул в правую наполовину заполненный чем-то шелестящим мешок.

Он залез внутрь третий раз, и потянул за собой лежащий на сиденье мешок с картошкой.

— Ых! — закинул его на плечи. — В-веди! — толкнул меня освободившейся рукой.

Из уважения к спине Алексея я ускорил шаг, а закончившие спорить старушки попытались его перехватить:

— Давай по симнац.

— Ща! — пообещал ей Юрин отец.

Мы вошли в арку, и он аккуратно положил на крыльцо мешок. Хлопнув меня по плечу, он достал из нагрудного кармана своей неисправимо испачканной «ЗиЛом» серой куртки бумажник, оттуда — две купюры: пять и десять. Неплохо «своим» приторговывает! Или это на месяц?

— На! — сунул мне в руку. — Уг-г-гости р-р-реб-бят, — дал совет. — Ч-через неделю! — протянул мне руку.

— Через неделю, — пожал я. — Соскучился, — соврал Алексею.

Он расплылся в улыбке, а я продолжил забивать гвозди в совесть.

— Маме привет. Люблю вас. Скучаю.

— У-учись! — махнул он мне рукой, развернулся, и медленно, с достоинством, зашагал к арке.

Не оборачивается. Совсем ушел.

Ноги подкосились, и я с облегченным выдохом опустился на крыльцо. Тяжело. Когда у одного за плечами восемнадцать лет, а у другого — три дня и первые секунды встречи. Разжал ладонь — пять и десять. Почти пол стипендии, а он — «ребят угости».

Я поднес купюры к носу. Маслом и молоком пахнут. Алексей завернул за угол арки. Он же младше меня. А я в чем виноват? Меня не спрашивали. «Проснулся» — и сразу чей-то сосед, чей-то сын, и ни метра личного пространства. Ладно — сейчас переживу воспитательную беседу, получим билеты, наберу книжек и засяду в комнате постигать филологию, треская пирожки Анны Петровны. И шахматный кружок — я не вор, мне просто без спроса выдали вот такой аванс.

Убрал купюры в карман. Чего сидеть? Поднявшись, я взялся за дело. Мешок с картошкой на плечах нес осторожно, сделав перерыв с разминкой на лестничной площадке. К моменту, когда я успел отнести картошку с бидоном на кухню и поставить на огонь четыре найденных чайника, ребята успели проснуться, и теперь суетились в трусах и майках.

— Как отец? — спросил делающий махи ногами Виктор.

— Устает, но бодрячком держится, — честно ответил я, направляясь к мешку мимо достающего из тумбочки зубную щетку Марата. — Доброе утро.

— Доброе утро, — нестройно пожелали они мне.

Костя спрыгнул с кровати и присоединился к гимнастике Виктора, рыжий ушел умываться.

— Привет из деревни привез. Кто картошку на драники тереть подпишется?

— Я! — отозвался отжимающийся Костя.

— Я! — вторил приседающий Виктор.

Я достал большую эмалированную миску с примотанной полотенцем крышкой, поставил на кровать, развязал узелок. Творог.

— Скоропорт! Нужно утилизировать, — показал гимнастам и поставил на стол. — С этим! — развернул новые подштанники, в которые была завернута банка сметаны. — Это как всегда, — размотал газетный свиток с куском сала в килограмм. — Половину себе в закрома забираю, — положил на стол. — Мало ли, неурожай.

Вошедший рыжий послушал наш смех пару секунд и спросил:

— Чего ржете без меня?

— Не закипело? — спросил я в ответ, поставив на стол маленькую кастрюльку с яйцами и запиской на уголке газеты — «сырые».

— Не, и не собирается пока — газ слабый, — авторитетно заявил он.

— Будешь картошку со всеми на драники тереть? — спросил Виктор.

— Буду, — без энтузиазма кивнул рыжий.

— Это потом, а пока давайте творог смолотим пока чайник не закипел, — оптимизировал я.

Мне в деканат еще идти.

Во время чаепития на кухне («девчонки, молоко надо помочь выпить — скиснет») царила напряженная атмосфера и не было Нади. «Доброе утро» — «Приятного аппетита», а дальше один лишь звон кружек о бидон и стук ножом по разделочной доске. Допив чай, я сполоснул кружку, убрал в шкаф и махнул рукой:

— В деканат пошел!

— Крепись! — пожелал мне вслед Марат.

— Держись! — Ирина.

— Не робей! — Виктор.

— Виноватым притворяйся! — Марина.

— Ты чего ритм сломала? — возмутилась Люда. — Я тако-о-ое уже приготовила!

Быстро переодевшись в рубаху и костюм, я на ходу завязывая галстук без спешки пошел на улицу, сработав на вахте на опережение:

— Не пью, теть Клав.

— И не пей, — невозмутимо буркнула она, не отрываясь от последнего рукава свитера.

Остановившись, я оперся на стойку и понизил голос:

— Это, теть Клав…

— Ну че тебе? — подняла она на меня глаза.

— Отца ждал — встретил двух пожилых дам. Сказали — по понедельникам молоко по семнадцать бывает, — доверительно поведал я. — Может вам, или баб Вале, — техничке. — Или Эльвире Сановне, — медсестре. — Надо? Утрешнее.

— «Утрешнее», — хохотнула вахтерша. — Ты же филолог, Сомин!

Я с улыбкой развел руками.