Павел Смолин – Позиция Сомина (страница 10)

— Это того что ты утром наливал? — облизнувшись, уточнила она.

— Такого. С нашей коровы.

— Ну-ка сгинь в деканат, рожа спекулянтская! — фыркнув, махнула на меня рукой.

Покосившись на часы — успеваю с запасом в двадцать минут — я «сгинул» и не спеша вышел на крыльцо второй раз за утро. Тепла на улице не прибавилось, зато добавилось красок и звуков — проснувшийся город тарахтел моторами, вел сотни тысяч разговоров, стучал ложками о тарелки, свистел чайниками и вообще готовился к новой рабочей неделе.

У остановки зевающие и не очень граждане ждали троллейбус, запоздавшие мамы и папы спешили отвести детей в детские сады и школы. Поулыбавшись по пути портфелям, бантикам и курточкам, я свернул на улицу Мира. Здесь людей было чуть больше, а на перекрестке пришлось пропустить наполовину пустой трамвай. Если сейчас пойти налево, я попаду к скверу у театра Пушкина, но сейчас мне направо — к главному корпусу института, бывшей дореволюционной женской гимназии. Двухэтажное здание темного кирпича, с круглыми окошками чердака и узкими окнами. Открыв скрипнувшую старую дверь за отполированную поколениями студентов ручку, я вошел в темный после улицы коридорчик. Пара шагов, еще дверь — фойе.

— Ты чего так рано? — спросила тетенька-вахтерша, отличающаяся от своей общажной коллеги худобой и вытянутым, острым, строгим лицом с очками с подвязанными шнурком дужками.

— Доброе утро. В деканат вызвали, — признался я.

— Студенческий, — затребовала она.

Я показал.

— А, пьяница картофельный, — потеряла интерес вахтерша. — Туда, на второй, — указала на левое крыло.

— Спасибо, — пошел я в указанном направлении.

Потертая, скрипучая лестница привела меня в не менее скрипучий коридор второго этажа. Аккуратно, как это в тишине всегда и бывает, я сначала сходил посмотреть на таблички «тупика» с окном на четыре двери, а не найдя искомого двинулся вглубь здания, разглядывая плакаты гражданской обороны на стенах. Этот — помню, а этот — нет. Не прошел проверку временем, значит. А вот этот и в XXI веке кое-где висел еще — форма сменилась, а содержание, к сожалению, нет.

Дверь с табличкой «Деканат» появилась как-то неожиданно. Машинально вздрогнув, я пригладил ладонью волосы и, не давая себе замяться, легонько постучал, следом заглянув внутрь:

— Можно?

— Нельзя, — не отвлекаясь от стрекочущей печатной машинки, буркнула средней комплекции дама лет тридцати из-за секретарского стола.

Глянув на часы на стене справа от нее — без двадцати восемь — я тихо закрыл дверь и нацелился на старенькую скамейку напротив. О, расписание справа от двери висит! Вчера — Витя говорил — еще не было, поток пока только аудиторию и название первой пары знает. Перепишу-ка себе, а то потом в общей толкучке придется. Хорошо, что у Юры есть дневник школьного образца — в институте он тоже полезен. Заполнять наперед пока не буду — начало учебного года, расписание еще не раз перетасовать успеют.

Опустившись на лавочку, я пристроил рядом свой портфель — в общагу до занятий вернуться уже не успею — и принялся ждать. Ближе к восьми начала часто хлопать дверь на первом этаже, и вскоре ее звук растворился в топоте, голосах и других дверях. Без двух минут восемь с лестницы в «мой» коридор понесло табаком, а из-за двери донеслось негромкое — ибо кому надо, тот услышит! — «Входите».

Пригладив волосы еще раз, я оставил портфель в коридоре, и, заранее последовав совету Марины, начал изображать вину с робкого стука и осторожного заглядывания внутрь.

— К Павлу Степановичу, — кивнула на дверь справа от себя продолжающая трещать машинкой секретарша.

— Спасибо, — поблагодарил я ее, прошелся, постучал в деканскую дверь, услышал оттуда приглашение и вошел.

Кабинет был просторным, но света из узких окон ему не хватало: темно-коричневый пол, темного дерева шкафы и массивный стол буквой «т». Во главе — Павел Степанович (имя узнал у ребят), седой крепкий мужчина лет пятидесяти пяти. Перед ним — аккуратная стопка бумаг, чернильница с пером, телефон и графин с водой. За ним — пара окон с открытыми форточками, батарея под ними и пара фикусов в горшках.

За «ножкой», возле декана — незнакомый худой мужик лет сорока, в толстых очках и с тонкими, бледными губами. Костюм маловат, но не настолько, чтобы переезжать в новый. На столе — открытая папка. Мое личное дело. Напротив-слева, в углу, на диванчике за журнальным столиком с пепельницей, сидит полноватый мужчина, закрывший лицо «Советским спортом». Курит «Приму», и, похоже, не собирается обращать на меня внимания.

— Здравствуйте, — тихо поприветствовал я.

Интересно, если я перекрещусь на портреты Ленина и Брежнева над головой декана, меня сразу из института попрут?

— Здравствуйте, Сомин, — вполне радушно поздоровался в ответ декан. — Присаживайтесь, — указал на стул «ножки» напротив очкарика с моим личным делом.

— Спасибо, — я прошелся вдоль заполненных корешками папок и книгами шкафов и опустился на стул.

— Меня Павлом Степановичем зовут, — представился декан. — А это — Александр Борисович Зубов, секретарь нашего комитета ВЛКСМ.

— Сомин Юрий Алексеевич, — представился и я.

— Знаем тебя, Юрий, — холодно заявил «комсомолец». — Хорошо знаем, — он взял со стола карандашик и повел им по строкам моего личного дела. — «В учебе прилежен, учителями характеризуется положительно, рекомендован к поступлению в институт на гуманитарные специальности», — процитировал кусок характеристики и сурово посмотрел мне в глаза. — Вот такого Юрия мы знаем. Думали, что знаем.

— Такой и есть! — попытался подскочить я.

— Сиди, не вставай, — одернул меня Александр Борисович. — Как же «такой и есть», если этот Сомин, — он постучал карандашом по личному делу. — В пьянстве и развратных действиях не замечался, а ты на картошке, говорят, два стакана водки залпом выпил. Это что получается, не доглядели учителя твои? Они же за тебя поручились, — укоризненно покачал головой. — К поступлению рекомендовали, а ты — вот так…

Закусив губы, я смотрел в столешницу и изо всех сил изображал жгучий стыд.

— Зачем пили-то, Сомин? — мягко спросил декан.

— Сам не знаю, Павел Степанович, — признался я столу. — Накатило что-то — картошка, Береть… Даже не помню, где водку взял. Дурь в голову ударила, захотел ребятам показать, как пить умею. Глупость — не водкой гордиться надо, а достижениями. Ужасно стыдно.

— Перед кем стыдно? — вкрадчиво спросил Александр Борисович.

— Перед товарищами, — ответил я. — Перед учителями моими. Они же сами не пили никогда, и в деревне у нас алкоголиков не любили… — я поднял глаза. — Ни капли больше! Никогда больше товарищей не подведу, слово даю!

— Раскаивается, Александр Борисович, — заметил декан.

— На словах-то все раскаиваются, — фыркнул «комсомолец». — Хорош советский педагог — водку стаканами глушит! Этому детей учить собрался?

Я вжал голову в плечи, вернувшись к разглядыванию стола.

— Картошки-то много собрал, соревнование бригаде своей выиграть помог, — напомнил декан. — После двух стаканов-то.

— Отчасти искупил, — согласился Зубов. — Чего молчишь, Юрий? Как исправляться будешь?

— Дисциплиной, учебой и трезвостью! — в этот раз помешать мне встать не успели. — Клянусь никогда более не позорить гордое звание Советского педагога! И в шахматную секцию запишусь!

Декан фыркнул и посмотрел на «газетчика»:

— Слыхал, Иван Сергеич? К тебе Сомин хочет.

— В школе в секцию ходил? — спросил тот, не открываясь от газеты.

— Нет, Иван Сергеевич, — ответил я. — По хозяйству родителям помогал, не мог в секцию ходить. Но со стариками много играл, и в деревне всех кто в секцию ходил обыгрывал.

— Ясно, в следующем году приходи, в этом уже набрали шахматистов, — было мне ответом.

Зубов начал набирать воздуха в грудь для нового раунда, а я выложил козырь:

— В сквере возле театра с Виктором Михайловичем вничью сыграл вчера.

Газета опустилась, и на меня посмотрели темно-зеленые глаза из-под кустистых бровей.

— Шахматы это замечательно, — встрял Зубов. — Но преждевременно!

— Преждевременно! — согласился декан. — Вот что, Сомин, вы теперь у нас на особом счету. Плохом особом счету, — уточнил. — Выношу вам замечание.

Зубов с недовольным лицом закрыл мое личное дело, а декан обратился к газетчику:

— С тем самым Вадимом Михайловичем ничья?

— Не знаю, Павел Степанович, — ответил тот. — Кто еще в сквере был?

Я перечислил.

— Тот, — вздохнул Иван Сергеевич и свернул газету. — Ничья, говоришь?

— Ничья, — уверенно кивнул я.

— Михалыч шахматист серьезный, — удивился декан. — Не врете, Сомин?

— Не вру, Павел Степанович. Не уверен, что снова вничью с ним сыграть смогу — впервые играли, один раз, но ничья была! — горячо заверил я.

— Ну-ка иди сюда, — велел Иван Сергеевич.

Я посмотрел на декана и «комсомольца». Первый кивнул, второй напомнил:

— Посмотрим на твое поведение, Юрий. Запомни — клятва без поступков ничего не стоит!

Взяв мое личное дело, он не глядя на меня покинул кабинет. Не демарш — просто он свою работу сделал.

Я подошел к Ивану Сергеевичу, и, повинуясь его жесту, сел рядом.