Павел Смолин – Позиция Сомина (страница 32)

Через минуту после формального начала главный судья, неожиданно молодой, лет тридцати, но успевший обрести залысины на лбу, мужик в очках, постучал карандашом по графину с водой:

— Товарищи участники, прошу внимания!

Шум в зале моментально стих.

— Межвузовский городской шахматный турнир объявляется открытым. Турнир проводится по швейцарской системе в семь туров. Контроль времени — два часа на сорок ходов каждому участнику. После сорокового хода партия доигрывается без добавления времени.

Судья перевел дух и дал отмашку:

— Первый тур. Просьба занять места согласно жеребьевке. Черные запускают часы.

Конец его речи утонул в топоте и скрипе стульев — народ ломанулся занимать места так, словно в институтскую столовку завезли пирожные.

Глава 17

— Хорошо поиграли, — пожал я руку Василию Бондарю, которому только что поставил мат.

Тридцать семь минут потратил. Это своего времени, а соперник — полтора часа.

— Сильно на двадцать третьем сыграл, — этично признал он и поднял руку.

На зов откликнулся Лаврентий Семенович. Надев очки с чудовищной толщины линзами, он огромными глазами посмотрел на доску, многократно переводя взгляд с ферзя на короля и обратно. Да нет ошибки — король соперника реально загнан в угол, окружен собственными фигурами, а моя ладья на последней линии перекрыла ему единственный путь к бегству. Потом Лаврентий Семенович посмотрел на часы, кивнул, положил на стол журнал учета, внес данные и дал нам расписаться. Дальше — бланки с фиксацией позиций и результатом. Это уже с копиями, которые выдаются игрокам. Вторая моя турнирная игра таким образом завершилась, а на доске, напротив моего имени, цифра «1» сменилась на «2». Василию пришлось довольствоваться своей ранее заслуженной половиной очка, выраженной дробью «одна вторая» — он с первым соперником в ничью сыграл.

Так, Дима… Угу, играет сидит, лицо спокойное, а его соперник нервничает. Не обязательно это значит, что мой старший товарищ победит, но в данном случае склоняюсь к этому. Он тоже единичку заработать за первую игру успел.

Солнце за окном перевалило чуть за полдень. Покрытый снегом мир блестит, и только черные линии асфальта портят картину. В числе первых я «отстрелялся» уже второй раз, поэтому вновь воспользовался своим правом тихонько ходить по залу. Выбрав то же направление, я направился в сторону окна, остановившись в пути пару раз, чтобы пару минут посмотреть на игры будущих соперников.

За первым столом доминировал пацан-армянин, играющий черными. Худощавый, невысокий, с густыми темными волосами и следами сбритой щетины на лице. Лет двадцать. Он у нас из братских народов в зале один, поэтому фамилия «Саркисян» на доске не может принадлежать больше никому. Одно очко, как у меня, Димы и Белова. Силен — неудивительно, что пиджак на спине его рыжего, в очках, соперника, пропотел. Впрочем, могло и просто повезти с турнирной сеткой — ничего такого на доске я не вижу.

За вторым столом творилось жуткое месиво — вдоль доски лежала россыпь павших фигур, и к ней, пока я подходил к столу, добавилась новая пешка. Тяжелые фигуры и кони все еще теснились на доске, линии были вскрыты, оба короля прятались за ополовиненными пешечными цепями, и почти каждая фигура стояла под боем, сохраняя хрупкий баланс сил.

Понаблюдав печальную судьбу отправившихся на край стола слона и ладьи, я пошел дальше и остановился у стола Белова. Над душой у него я простоял двадцать минут, пристально глядя на доску и делая вид, что записываю его ходы в блокнот — ровно столько фавориту турнира потребовалось, чтобы обыграть соперника. Тоже 2−0 теперь идет. Сегодня мы с ним не поиграем — в один день турнир никак не влезет, и я заранее морщусь от осознания того, сколько часов сна мне придется пожертвовать ради наверстывания пропущенной недели учебы. Пропуск-то легальный, но во время сессии, боюсь, об этом не вспомнят.

Когда Лаврентий Семенович записывал результат, Белов слегка напряг меня попыткой пожаловаться, шепотом сообщив:

— Лаврентий Семенович, Сомин мне мешает.

Судья поднял глаза от доски, похлопал огромными ресницами на меня, потом посмотрел на судейский стол и направил взгляд на фаворита:

— По регламенту. Не мешайте, юноша, не то ошибусь — вам же хуже будет.

Белов неприязненно посмотрел на меня, а я изобразил растерянность и обиду — «ты чего?» — внутри испытывая удовлетворение: крепко и с опережением графика в голову к основному сопернику залез!

Он решил прервать контакт, и ушел к окошку курить. Наивный — я же подойти могу, на правах поклонника твоего шахматного таланта. Добравшись до окна, я сел рядом с Беловым на подоконник. Он, то ли смирившись, то ли в рамках контратаки протянул мне пачку «Примы». Я отказался, но заменил обиду и непонимание на своем лице радостью от того, что мы «помирились». Сидим, он — курит и пытается смотреть на игры за ближайшими столами, а я — только на него, и пристально. Не завидую фавориту и сам удивляюсь тому, насколько я могу быть противным.

Дима поставил мат своему сопернику как раз, когда Белов докурил и нервно вытаскивал вторую сигарету. Пока судья записывал результат, я написал в блокноте и показал фавориту одну фразу:

— «Пойдем вместе на обед?».

Ему бы согласиться и попытаться в спокойной обстановке перехватить контроль над собственной головой, но неизбалованный таким способом работы «в серой зоне» Белов покачал головой и кривенько написал мне объяснение:

— «Уже с ребятами договорился. У нас своя компания».

Просто бриллиант — сейчас тебе ребята весь перерыв будут доказывать, что ты классный, а ты от этого еще больше тонуть в сомнениях. А впереди еще целый день, за ним — ночь и завтрашняя половина дня, потому что мы с Беловым за доской сойдемся только завтра вечером. Ох, не завидую!

На доске напротив Димы появилась двойка, а сам он, пройдясь по залу и ничего на досках для себя интересного не увидев, махнул мне рукой в сторону двери. Почему бы и не сходить на обед пораньше, раз время есть — я тоже интересного на досках пока Белова кошмарил не нашел. То есть интересного-то хватает, но это — другой интерес.

В коридоре было тихо и пусто.

— Хорошо идем, — заметил я.

— Хорошо, но все сильные только завтра, — вздохнул Дима.

Тоже мается — ему с Беловым завтра утром играть.

— Ниче, Белова я уже до попытки жалобы довел, — похвастался я. — Шахматист он сильный, но нервы у него слабенькие.

— После обеда с тобой играем, — напомнил Дмитрий. — Может ты и мне сейчас в голову залезаешь?

— Все мы так или иначе при общении друг дружке в голову залезаем, — развел я руками. — Но куда и как другого человека пускать, каждый решает сам.

Дима подумал и решил, отправившись направо:

— Пошли родителям похвастаемся и сразу в столовку — есть жутко охота.

Здесь можно не отвечать, а просто пойти рядом.

Коридор, еще коридор, и ни одного человека по пути. Поразительно — в прошлой жизни на любом мероприятии в каждом закоулке стоял волонтер или сотрудник, который следил за тем, чтобы посетители не заблудились и не наделали дел. Удобно, конечно, но в какой-то момент начинаешь чувствовать себя ребенком, которого государство-родитель водит за ручку и не дает пораниться даже там, где это кажется невозможным. Не лучше и не хуже — просто мир изменился, и я только сейчас понимаю, насколько сильно.

В фойе стадиона, где нас регистрировали, народу было много — десятка три человек. В основном — взрослые, лишенные удовольствия сдать верхнюю одежду в гардероб. Забавно: Юрины родители сидят на скамейке, а рядом, кучкой, стоит моя бригада. Не подойду — обе группы и не узнают, что пришли сюда ради меня. Дима нацелился на третью скамейку справа от входа, на которой сидела ничем непримечательная пара «чуть за сорок», а я — к своим, сидящим слева от двери.

— Две из двух выиграл! — когда на меня посмотрело девять пар глаз, похвастался я. — Ща! — махнул ребятам и пошел к родителям, цементируя сжимающееся и ёкающее естество. — Привет, мам! — обнял чужую, поднявшуюся мне навстречу женщину.

В город принято приезжать в лучшем, что есть. На Анне Петровне относительно новый черный платок с маками, старенькое, немного потертое, но в силу бережной носки хорошее пальто, под которым самодельный светло-коричневый свитер. На ногах — длинная черная юбка и сапожки на невысоком каблуке.

— Сыночек! — с этим ударившим прямо в сердце счастливым возгласом Юрина мама прижалась ко мне, немного отстранилась и принялась покрывать мое лицо поцелуями. — Соскучилась! — чмок. — А вырос-то как! — чмок. — Учишься? — попыталась придать голосу строгости, но она разбилась о «чмок». — Отец-то не зря тебя в шахматы маленького играть учил — вон как вышло! — чмок.

Алексей в шахматы не играет, значит речь об отце Анны Петровны. Дед Петр, получается, был шахматист. «Маленького учил» — значит взрослого учить не захотел или не смог. Пока ставим на второе, предполагая смерть Юриного дедушки по материнской линии.

— Тоже соскучился, — соврал я ей прямо в плачущие от радости глаза.

Шутка ли — больше двух месяцев сына не видела? Великая вещь — свет, потому что сейчас я вижу не полутемный силуэт в ночи, а морщинки вокруг глаз и рта. Вижу раздутые артритом суставы пальцев — профессиональная болезнь доярок, швей, машинисток и других. А она ведь еще и дома кучу всего делает, от дойки собственной коровы до ручной стирки. Относительно молодая, едва сорок разменяла судя по виду и свидетельству о рождении, но я вижу больные руки, больную спину — знаю такие движения, чуть медленнее и экономнее, чем нужно без «ограничителей» — вижу пару поседевших раньше времени прядок из-под ее платка, и совсем не хочу, чтобы Анна Петровна всю жизнь вкалывала в колхозе, а потом доживала свой век на подножном корме — успел узнать, что в СССР пенсию колхозникам уже года четыре как платят, но там такие никчемные копейки, что только с вложенного в хозяйство труда жить и можно.