Павел Смолин – Позиция Сомина (страница 29)

— В самом деле, Юр — зачем нам Андреича искать? Есть охота. Смотри, хороший кусок! — указал на второй от края шматок мякоти.

В самом деле хороший — на солнышке аж поблескивает.

— Ладно, — не стал я переть против коллектива.

Витя отпустил ткань и попросил медленно встающего с табуретки мясника:

— Секундочку, уважаемый, — забрался в карман куртки и достал оттуда двухсотграммовую гирьку, поставив ее на весы.

Стрелка показала двести двадцать.

— А ну-ка пошли отсюда, проходимцы! — поднявшись, мужик взялся за топор. — И гирю свою поддельную забирай!

— Ни дня без студентов этих! — рубанул по свиной ноге мясник с лотка напротив.

— Это лабораторная гиря из нашего института! — возмутился Витя. — Это у вас весы накручены! Не стыдно людей обманывать?

— Все вы так говорите! — погрозил нам топором «накрутчик» и послал нас матом.

— Выбирайте выражения! — покраснел как помидор Витя.

— Мужики, у нас тут умники с гирей! — громко сообщил окружающим мясник.

Покупатели начали оглядываться, а кто-то даже шагнул в нашу сторону.

— Дурак, нас щас бить будут! — ткнув Виктора пальцем в бок, я забрал гирю — институтская же — и миролюбиво поднял руки. — Мы уходим! У-хо-дим! — потянул за руку Лапшина.

Чувство самосохранения в усатом возобладало над возмущением, и тянуть пришлось чисто символически. Марат и Костя пошли сами, но…

— Куды? — спросил следующий в ряду мясник. — Нам проходимцев не надо. Пшли отсюда! — указал на выход с ряда.

— Пошли! — подтвердил его сосед.

— Совсем студенты охамели!

— Знаешь, куда гирю свою засунь⁈

Последний гневный окрик прилетел в спину. Едва мы вывалились из мясного ряда, Витя заявил:

— Они все весы накручивают! Это возмутительно! Я буду жаловаться через профком!

— Может и не все, — заметил Костя. — В средние века такое называлось «цеховой солидарностью».

На истфак подумывал поступать.

— Козлы! — злобно вытер нос рукавом рыжий.

— Вот и купили мяса, — подвел я итог и пошел в сторону выхода. — Ладно, пошли чего-нибудь с краю найдем — я по пути видел пару приличных туш. И буду рад, если гиря останется в кармане, — обернувшись на ходу, протянул Виктору институтскую собственность.

— Он людей обвешивает, а виноват — я? — возмутился Витя.

— Хочешь — прям щас милиционера позови, расскажи ему, — отвернулся я. — Это, — широко развел руками. — Цех, как Костя говорит. Рука руку моет. Уверен, Андреич бы нам нормальный кусок по честной цене продал, — добавил еще претензию.

Задолбал Витя, на него никакого дзена не напасешься.

— Вот из-за такого отношения все проблемы в обществе! — начал Лапшин читать нотацию. — Ты, Юра, единоличник и приспособленец! Вместо того, чтобы как подобает комсомольцу, бороться с обманом…

— Так борись, Витя, — остановившись, обернулся я. — Вон, смотри, милиционер! — указал на ряд справа, где мужик в форме лейтенанта покупал кедровые орехи.

— Да брось ты, Вить, — вмешался Марат. — А ты не провоцируй, Юра.

— Устроили грызню на ровном месте! — поддакнул Костя. — Такой день был хороший, а вы его портите.

Будучи взрослым, я первым протянул Виктору руку:

— Забыли?

— Забыли, — буркнул он, но руку пожал нормально.

— Где гирю-то спер? — хохотнул я для закрепления мира, когда мы двинулись дальше.

Пацаны заржали.

— Не спер, а честно еще в школе в дурака выиграл, — хмуро ответил усатый.

— Ты же говорил «институтская»? — напомнил Костя.

Витя стыдливо отвел глаза. Тот еще правдоискатель.

В следующий понедельник я встречал Юриного отца в хорошем настроении, и набирающий силу октябрь с его серым небом, холодным ветром и мелкими, холодными дождями мне не мешал — под аркой нашего двора сухо и штиль.

Справа, на асфальте, неизменный мешок с посудой, слева — тяжелая, лишенная малейших намеков на дизайн и брендинг, коричневая коробка. Долг мой велик и бесконечен, но к нему прилагается «дисконт» за «я об этом не просил», поэтому в какой-то момент я смогу сказать себе «все, отдал». Немножко, через оптовую продажу молока по понедельникам, уже отработал, а сейчас делаю первый ощутимый вклад в домохозяйство Соминых. Ох и влетит от Алексея, чувствую — цена-то вот она, прямо на коробке выбита: сорок три рубля шестьдесят девять копеек.

Приходить сюда и прятаться от дождя в арке по утрам уже привычно, и не только мне.

— А ты — сын Алешкин, наверное? — спросила бабушка в черном платке и с бидоном.

— Похожи, точно сын, — заметила бабушка в платке белом и тоже с бидоном.

Как на праздник ходят, «по симнац»-то молочка прикупить. Я боялся — подружкам расскажут, а там и до контрольной закупки и позорного увольнения Алексея недалеко, но бабушки с пониманием — «по симнац» тишину любит.

— Сын, — ответил я. — Юрой зовут. А вас?

— Авдотья Викторовна, — представилась бабушка в черном платке. — А это подруга моя, Клавдия Андреевна, — представила бабушку в белом.

Тезка вахтерши.

— Очень приятно, — продолжил я.

— Учисся? — спросила Авдотья.

— Учусь, на учителя русского языка и литературы, — кивнул я.

— А отец тебя, значить, подкармливает, — рассмеялась она.

— Ась? — не поняла Клавдия Андреевна.

— Сына Лешка кормит! — объяснила ей подруга.

— А-а-а, — поняла та. — Сын как лось жрет, лучше б внуков привел!

Неправильно поняла.

— Тьфу, совсем ум потеряла, старая! — махнула на Клавдию рукой Авдотья.

Ругается, но любит и заботится. Вдалеке, слева, послышался знакомый рокот двигателя.

— Как внуки ваши? Взрослые уже поди? — поддержал я беседу.

— Взрослые, слава Богу, — звякнув бидоном, перекрестилась Авдотья. — Уж и правнуки есть, а меня Бог все не приберет никак, — вздохнула.

— Ты че крестисся? — обратила внимание Клава. — Студент жа. Этот… Аметист!

— Та ну тя, — отмахнулась Авдотья.

Успевший нарасти рокот достиг пика, и перед аркой остановился молоковоз. Бабушки потеряли ко мне интерес и поспешили к вылезающему с большим бидоном в руках Алексею. Тоже привык. Я поднял коробку, прижал ее к груди, высвободил руку и ей подхватил мешок.

Когда я подошел, отец Юры как раз успел наполнить бидончик Клавдии Андреевны.