Павел Смолин – Позиция Сомина (страница 26)

Прежде, чем возмущение на лице пацана привело к эскалации, к благоразумию воззвал левый:

— Да ну эту стерву, Колян!

Вероника покосилась на меня — вступлюсь ли за поруганную честь дамы? Не-а.

— Оглядывайся, Юра! — пригрозил мне Федин и пошел за другом к выходу. — Стерва ты, Ника!

— А че ты не с однокурсниками? — спросил я, облокотившись на подоконник.

— Тупой он, Федин, — неохотно буркнула девушка.

— Я про то, почему они в аудитории были, а ты по коридорам бродила?

— Я вообще-то не «бродила», а тебя искала! — нахмурилась она на меня и, ухмыльнувшись, спросила. — Перворазрядных мозгов не хватает понять, что на потоке несколько групп? — фыркнула. — Вот они, филологи.

— Коммуникация, — с улыбкой повторил я. — Что там с тридцать четвертым ходом?

— Нет уж! — раздраженно захлопнула она тетрадку. — Так я с собой разговаривать не позволяла! — сунула тетрадь в сумочку и заявила. — Дурак ты, Сомин! — направилась к выходу. — Не ходи за мной!

Хитрюга. Наживка-тетрадь заброшена, теперь будет ждать поклевки. И она бы была, если бы я был обычным восемнадцатилетним парнем. Жди на здоровье, интриганка, а я в «Ленинку» пойду.

Глава 14

В субботу второй недели учебы я вернулся домой рано, потому что голод секционщиков до новичка закончился, и мы играем-учимся в стандартном режиме, полтора-два часа. Вероника меня игнорирует, но мне содержимое ее тетрадки уже не интересно: сам свой тридцать четвертый ход разобрал с Гордеевым и Димой, и да — мог «задушить» раньше. Шахматный плюс ей в репутацию добавляю несмотря на сложные личные отношения — разглядела.

Дима растет вместе со мной, и Иван Сергеевич, который на турнир выставил нас обоих, питает на нас осторожные надежды. Прибавляет в мастерстве и Федя — он на турнир идет от второразрядников. Много с ним и Димой под руководством Гордеева занимаемся, пытаемся расти коллективно.

Все хорошо и в самодеятельности — костюм лешего мы выбрали, реплики свои я заучил, а наряд доработал ценой куска отцовского мешка и сломанных во дворе веток тополя. Первая большая репетиция в среду была, и Марина сочла наше исполнение достойным. Еще не раз прорепетировать до выступления успеем.

Ребят в комнате еще не было, поэтому я разделся до майки, надел шорты и завалился на кровать с хрестоматией древнерусской литературы под редакцией Гудзия. «Лекционные» недели кончились, нужно готовиться к семинарам. Через часок после начала моего погружения в «Слово о полку Игореве» дверь открылась.

— Я думал с Костей проблемы будут, а Казановой у нас оказался ты! — с порога заявил вернувшийся домой Витя.

Пока он развязывал шарф и снимал куртку, я отложил хрестоматию и сел в кровати, задав единственный возможный вопрос:

— Чо?

— Ну как «что»? — интеллигентно поправил Виктор, сковырнув ботинки. — Ты у нас всех девчонок у матфака увел, с Танькой крутишь, с Мариной… — он подошел к своей кровати и сел напротив меня. — И это — сразу после той безобразной пьянки!

— Тьфу, сплетники, — поморщился я и лег обратно. — Мне что, ото всех шарахаться?

— Математики тебя подкараулить замыслили, — поделился Витя.

— Ну и ладно, — решил я, почесав торчащий из-под майки живот. — Одно заявление — в деканат, другое — в милицию.

— Одному тебе нельзя, — решил и Виктор. — Давай, заканчивай отрываться от коллектива.

— Я так не хочу, Вить, — снова сев, я посмотрел ему в глаза. — Сегодня одно говорят, завтра — другое, а мне подстраивайся?

— Не пил бы, может и не пришлось бы подстраиваться, — усмехнулся он и изобразил грусть, вздохнув. — Не делай из меня врага, Юра. Я как лучше хочу. Для всех. Ты исправился, ты первый разряд в шахматах взял, таким товарищем гордится вся группа! Представь, если тебе голову отобьют? Заявление мозги не вернет.

— Понимаю твои опасения, Вить. Спасибо за них, — ответил я. — Но какие тут «мозги»? Воздух гоняют — всем понятно, что о мою рожу могут жизнь себе сломать. И я вообще-то с математичками в секцию хожу.

— И ходи, — одобрил Виктор. — Но давай тебя до дому, например, Марат провожать будет? Или Костя? А когда в профкоме дел нет — я.

— С математичками — в секцию, — повторил я. — С Мариной — самодеятельность. С Таней — случайно встретился, и мы как одногруппники обсудили учебу.

— На набережной? — ухмыльнулся он в усы.

— Бытие определяет сознание, — сунул я ноги в тапки. — А гранит науки лучше всего точит река мышления. Пошли чай пить? — поднялся.

— Нам нужно принять решение, Юра, — нахмурился Виктор.

Злится начальничек.

— Предлагаю жить по-старому, — пожал я плечами. — Я тебя уважаю и ценю как товарища, Витя, но наказывать меня за то, чего нет — это несправедливо.

Он поднялся мне навстречу:

— С друзьями от института до дома ходить — это для тебя наказание?

— Когда ходить с друзьями приходится, а не хочется — да, наказание, — сложил я руки на груди. — Друзей своих я люблю, но ты не дружить со мной хочешь, а в няньки набиваешься.

Сложил руки на груди и Виктор:

— Мы не в колхозе, Юра, — снисходительно заявил он. — Математики сами может и не полезут, но у них братья есть, друзья… — голос звучал зловеще. — Зима скоро, в темноте сзади по затылку приголубят, на кого заявление писать? — приосанился и напомнил. — И от коллектива отрываться нехорошо!

— Так мы ни к чему не придем, — вздохнул я. — Хочешь — на кухне продолжим, а я чаю хочу, — направился к двери.

К моему сожалению, Виктор пошел за мной:

— Мы с Ириной в одной бригаде, а ты с Танькой шашни крутишь.

Обернувшись на ходу, я заявил:

— Я считаю, что в любой ситуации можно достичь взаимопонимания при помощи диалога.

— Я с тобой полностью согласен, — заверил Витя. — Потому и иду с тобой на кухню.

Я поставил чайник, и мы сели за стол друг напротив друга.

— Ты — выделяешься, Юра, и это хорошо для всех нас. Для бригады, для группы, для потока, для факультета… — перечислил. — Кто выделяется — тому все шишки, сам знаешь. Не стоит тянуть все одному, положись на товарищей.

— Так я и не тяну, — развел я руками, заодно откинувшись на табуретке и достав чайничек с заваркой. — Я вполне доволен тем, что у меня есть товарищи, филфак и секция. Меня хорошо приняли везде, простили оплошность, дали шанс исправиться, и я это ценю, — на глаз засыпал заварки.

Кивнув, Виктор решил зайти с другой стороны:

— У Тани отец — директор завода. Большого.

— По ней немножко видно, — кивнул я. — Не избалованная, но… — неопределенно поводил рукой в воздухе.

— Но видно, — согласился Витя. — Знал?

— Не-а.

— А у Светы отец — генерал-лейтенант, — продолжил он. — Ее — видел? — по вечерам водитель его встречает.

— Думал отец и встречает, — пожал я плечами. — Тоже не знал. Мне какая разница, с кем в шахматы играть?

— Шахматы, — хмыкнул Виктор. — А у Вероники папа знаешь кто?

— Товарищ Брежнев? — предположил я.

Хохотнув, Витя посерьезнел и показал мне кулак:

— Папа у нее в Горкоме сидит.

— Какая у нас все-таки страна хорошая, — умилился я. — Меня, колхозника, в один институт с детьми таких вот людей взяли!

— Что значит «таких вот людей»? — укоризненно спросил Виктор. — У нас государство рабочих и крестьян, это они гордиться должны, что с тобой учатся!

— Так и гордятся же, — улыбнулся я. — Турнир будет, наберу там очков, грамоту за участие получу, с мастерами спорта сфотографируюсь для стенгазеты. Не отрываюсь я от коллектива, Витя — я, наоборот, врастаю в разные коллективы, и в каждом буду стараться оправдывать доверие товарищей.

— Вероника половиной математиков крутит, — добавил Витя.

— Заметил, — кивнул я. — Много поклонников, и она любит их промеж себя стравливать. Со мной такое и провернула. Не буду с ней пока дружить больше, пусть исправляется.

Сосед рассмеялся, чайник засвистел, я его выключил и поднялся с табуретки под неожиданное Витино: