Павел Смолин – Мусбат 79 (страница 2)
Третье: выжить. Базовый приоритет. Всё остальное — потом.
За окном начинало сереть.
— — —
Казарма поднялась в шесть.
Барсуков включил свет — резкий, казённый — и сказал «подъём» таким тоном которым, видимо, говорил это каждый день: без интонации, просто информация. Люди вокруг начали шевелиться — кряхтеть, спускаться с нар, нашаривать ботинки. Я сделал то же самое. Руки Рината знали где что лежит.
Умывальник находился на улице — длинный железный жёлоб, вмёрзший в холодное декабрьское утро. Я встал в очередь, подождал, подставил ладони под ледяную воду.
И увидел себя.
Над жёлобом висело небольшое мутное зеркало — треснутое, в пятнах. В нём стоял незнакомый человек. Смуглое скуластое лицо, тёмные глаза, короткая стрижка. Молодой — лет двадцать, двадцать два. Острые скулы, сросшиеся у переносицы брови.
Я поднял руку — человек в зеркале поднял руку.
Потрогал щёку — он потрогал щёку.
Стоявший сзади боец нетерпеливо кашлянул — очередь стоит. Я отошёл, вытер лицо казённым полотенцем. Грубым, как наждак.
Ладно. Вот так я теперь выгляжу.
Это нужно просто принять и идти дальше.
— — —
Столовая была большим деревянным бараком — длинные столы, скамейки, запах варёной каши и чего-то жареного. Я взял поднос, встал в очередь. Раздатчик — узбек, пожилой, с красным лицом — наложил мне кашу и плеснул в кружку чаю. Каша была серая, с комками. Чай — крепкий, почти чёрный, без сахара.
Я сел рядом с Довлетом.
Напротив устроился незнакомый боец — высокий, худой, с умными беспокойными глазами. Ел быстро, читал что-то одновременно — держал книгу под столом, скашивал взгляд. Память Рината дала подпись: Бахтиёр Рахимов, таджик, из Душанбе, отец профессор, сам не доучился в политехе — призвали.
— Ты новенький? — спросил он не поднимая глаз от книги.
— Ильясов. Татарин.
— Вижу что не узбек. — Он перевернул страницу. — Рахимов. Откуда?
— Набережные Челны.
— КамАЗ, — сказал он.
— КамАЗ, — подтвердил я.
— Мой дед туда ездил. На экскурсию от завода. Говорил — огромный. Пустое место, а потом раз, и целый город.
Довлет справа ел молча, методично, с тем спокойствием с которым, судя по памяти Рината, делал всё. Поднял взгляд на меня — коротко, оценивающе — и снова опустил.
— Довлет Аннаев, — сказал он. — Мара.
— Знаю.
Он чуть прищурился.
— Откуда?
— Говорил вчера, — соврал я.
Довлет подумал секунду, кивнул — может и говорил, не помню — и вернулся к каше.
Я ел и слушал. Столовая гудела — тридцать, сорок человек, разговоры вполголоса. Узбекский, таджикский, туркменский — всё это смешивалось с русским, образуя странный фон. Где-то в дальнем конце смеялись над чем-то, смех короткий, солдатский. За соседним столом двое спорили о чём-то — я разобрал только интонацию, не слова.
— Тебя как сюда занесло? — спросил Бахтиёр, убирая наконец книгу под бедро. — В мусбат?
— Направили.
— Направили. — Он покивал. — Нас всех направили. Я имею в виду — зачем татарина в мусульманский батальон?
— Ошибка в документах, говорят.
— Говорят. — Бахтиёр отпил чаю, поморщился — горячо. — Мой отец говорил что в советской армии ошибок в документах не бывает. Бывают решения которые не объясняют.
— Мудрый, — сказал я.
— Очень. — Он вздохнул. — Именно поэтому я здесь, а он там. Лучше бы чуть глупее был, может бы меня предупредил вовремя.
Довлет перестал жевать.
— Предупредить о чём? — спросил он.
— Ну. — Бахтиёр пожал плечами. — Не идти в политех. Пойти в другое место. Получить бронь.
— Бронь от армии?
— От этой армии. В это время. В это место.
Довлет смотрел на него.
— Ты не хочешь служить? — спросил он — без осуждения, просто уточняя.
— Я уже служу, — сказал Бахтиёр. — Хочу или нет — неважно, раз уже здесь. — Он взял ложку. — Это я вообще. Философски.
— Философски, — повторил Довлет. Попробовал слово на вкус, видимо остался доволен, убрал обратно в запас.
Я доел кашу.
Первый завтрак в теле Рината Ильясова, 154-й ооСпН, Кабул, декабрь 1979-го. Каша серая, чай чёрный, рядом — туркмен который молчит и таджик который философствует. Жить можно.
Мне нужно было освоить это тело, этих людей и эту ситуацию за три дня. Потом — штурм.
Я встал, убрал поднос.
Вполне рабочие условия.
— — —
Первые дни шли как первые дни везде — быстро и одновременно бесконечно.
Распорядок я знал из памяти Рината, поэтому не позорился — подъём, завтрак, занятия, обед, снова занятия, ужин, отбой. Барсуков гонял по плацу, учения по тактике, техническое обслуживание техники. Всё это я делал правильно — может немного правильнее чем нужно для рядового, но Барсуков пока молчал.
Молчать было главным правилом.
Я разбирал чужую память как картотеку — методично, без спешки. Вот Рустам Юлдашев из Самарканда, старослужащий, следит за порядком по-своему. Вот Фарид Юсупов — тихий, верующий, из хорошей семьи. Вот Санжар Каримов — молодой, улыбчивый, из кишлака под Ферганой. Лица, имена, характеры — память Рината давала всё это, я только укладывал по полкам.
На третий день после завтрака Барсуков подошёл ко мне у казармы.
— Ильясов.
— Да.
— Сегодня занятие по тактике. С лейтенантом Грековым. Идёшь.
Это было не вопросом. Я пошёл.
Греков — молодой, лет двадцать пять, с той особенной уверенностью недавнего выпускника — объяснял действия отделения в обороне. Рисовал схемы на доске, спрашивал. Бойцы отвечали вяло — не потому что не знали, просто занятие было обязательным и поэтому неинтересным.
— Ильясов. — Греков ткнул пальцем в схему. — Фланг противника вышел на рубеж пятьдесят метров. Ваши действия?