Павел Смолин – Ля Резистанс (страница 2)

Немецкий я учил не в школе. Я учил его по трофейным солдатским книжкам, по путаным ответам на допросах и по бумагам, которые вынимал из карманов мертвых, и учил хорошо, потому что от этого зависела работа. За шестьдесят лет он никуда не делся и лег обратно как влитой.

Но дело было не в языке.

Дело было в том, что там, наверху, десяток французских полицейских, орущих друг на друга при исполнении, услышали немецкую фразу — и ни один не обернулся. Ни один не переспросил. Никто не удивился и не заткнулся. Перебранка просто кончилась, и они пошли вниз по лестнице налево, как им было сказано.

Так ведут себя не с чужим. Так ведут себя с тем, к кому привыкли.

Значит, у них там есть человек, и человек этот не орет и не бегает. Значит, про подвал знали заранее. Значит, тут не облава по наводке дворника, а работа.

За четверть часа в этой стране я узнал о ней больше, чем собирался.

Наверху между тем начали разбирать станок.

Я слушал и различал по звуку каждое действие: сняли валы, откручивают станину, кто-то уронил тяжелое и получил за это словами. Это была не охота на людей. Это был вывоз имущества, спокойный и по описи, и люди в этой описи шли вторым пунктом, после машины.

Мне это было на руку, и мне это очень не понравилось. На людей ходят злые. За имуществом ходят аккуратные. Аккуратные хуже.

Дальше была арифметика, и она решилась за полторы секунды.

Окно под потолком, сорок на пятьдесят, четыре прута, из которых два держатся в трухлявой раме на честном слове — я проверил их взглядом еще лежа, потому что выходы смотрят раньше, чем здороваются. Во мне пятьдесят пять килограммов и рост метр шестьдесят с небольшим. В нем килограммов семьдесят пять, из них двадцать — плечи, и он не встанет, а если встанет, то на один шаг.

Задача не имела решения. Ни одного, ни при каких допущениях. Я перебрал их все и не нашел там даже красивого варианта, за который потом было бы приятно себя ругать.

Люди в моем возрасте — в настоящем моем возрасте — такие вещи не переживают. Их считают.

Я наклонился к нему.

— Меня здесь не было, — сказал я. — Списка не было. Ты его не писал, ты его в глаза не видел. Спросят — назови десять адресов. Придумай сам, вразброс: два в Гийотьере, один за вокзалом, остальные подальше. Не отдавай сразу. Держись, потом отдай один. Потом торгуйся и отдай второй.

Он моргнул. Я видел, как он это укладывает и как ему становится легче, — потому что человеку с дырой в груди нужна не жалость, а задача.

— Понял, — сказал он.

Я взял с полки жестянку с выручкой, вытряхнул в карман — восемьсот двадцать франков мелкими, я пересчитал их потом под аркой и остался недоволен, — и придвинул ящик к стене под окно.

За спиной он сказал:

— Уходи, малыш. Ты хороший парень.

Я стоял на ящике и держался за прут.

За семьдесят шесть лет меня называли по-разному. Толковым офицером. Сволочью. Товарищем полковником. Один раз, в шестьдесят третьем, — «этот, который считает». Про меня говорили много всякого, и почти всё было верно.

Хорошим парнем меня не назвал ни один человек.

Прут вышел из рамы вместе с трухой, второй я вынул руками. Я подтянулся, вылез плечами, ободрал бок о раму и вывалился в мокрый двор.

Позади, в подвале, он начал считать вслух до десяти, чтобы у меня было время.

Двор был колодец: четыре стены, темные окна, бельевые веревки и запах кошек. Из него вел крытый проход в соседний двор, а оттуда — арка на улицу.

Мне потом объяснят, что это называется трабуль и что это очень романтично.

В ту ночь я увидел мешок с двумя выходами. Оба простреливались бы одним человеком с фонарем, если бы у них хватило людей. Людей у них не хватило — они пришли за машиной и за бумагой, а не за людьми, и это была их единственная ошибка за ночь.

Я прошел проход, не касаясь стен, и встал под аркой.

Считал я по привычке, а не потому, что это было нужно.

На восьмой минуте в глубине квартала хлопнуло.

Один раз.

Я стоял под аркой и досчитал до шестидесяти. Потом еще до шестидесяти.

Второго выстрела не было.

Я мог объяснить этот хлопок четырьмя способами, и все четыре были одинаково правдоподобны. Три из них ничего не меняли в моих ближайших действиях, а четвертый менял, но проверить его я мог только вернувшись, а возвращаться было нельзя.

Я выбрал тот вариант, который не мешал работать, и вышел на улицу.

Они стояли через дорогу, у чугунной тумбы, и не прятались.

Здоровенный парень в кепке набок, с погасшей сигаретой в углу рта, руки в карманах, плечи развернуты; он был до отвращения похож на что-то, что я когда-то смотрел и о чем зарекся вспоминать. Рядом с ним — девочка лет четырнадцати, в берете, надвинутом набок, и она смотрела на арку с таким живым любопытством, будто пришла на представление и боялась опоздать.

Мокрая мостовая, желтый фонарь, тумба, берет.

Ну конечно, подумал я. Разумеется.

Парень выдернул руки из карманов и пошел ко мне через дорогу быстро и криво.

— Жак!

— Тише, — сказал я.

Он сбавил шаг. Не от послушания — от неожиданности.

— Марсель, он весь в крови, — сказала девочка деловито.

— Не в своей, — сказал я. И потом, потому что тянуть было нельзя: — Кто ушел, знаете?

— Двое через крышу. Люка с ними. — Марсель мотнул головой в сторону реки. — Больше не видел. Жак… а Ги?

Вот так я узнал, как его звали.

— Ги остался, — сказал я.

Марсель постоял.

Я видел по его лицу, как в нем это складывается, и складывается само, без моего участия. Мальчишка пришел последним. Мальчишка весь в чужой крови. Ги остался. Значит, малыш был с ним до конца, прикрывал и вышел, когда уже нельзя было не выйти.

Он снял кепку, зачем-то смял ее и надел обратно.

— Ясно, — сказал он хрипло.

Я не стал поправлять.

Не потому, что берег репутацию: репутация мне в ту минуту была не нужна, я вообще не был уверен, что доживу до утра, и не знал даже, в какую сторону идти. Просто объяснять, как оно было на самом деле, вышло бы долго, а времени у нас было минут пять.

Уже потом, месяца через три, когда эта история обросла подробностями, которых там не было, и мне ее пересказал незнакомый человек в кафе, я подумал, что вся моя здешняя жизнь стоит на фундаменте из одной непоправленной фразы.

Работать это, впрочем, не мешало. Наоборот.

— Надо туда, — сказал Марсель и посмотрел на арку. — Надо посмотреть, может…

— Не надо.

— Ты чего?

— Они еще там минут сорок, — сказал я. — Потом оцепление снимут и оставят пост. На посту будет один, и он будет смотреть на арку, потому что ему больше не на что смотреть. Мимо него надо будет пройти два раза: туда и обратно. Не сегодня.

Марсель открыл рот и закрыл.

— Их приехало четырнадцать, — сказала девочка. — Два фургона и легковая. Из легковой вышел один, в пальто, без формы. В дом он сразу не пошел. Стоял на углу и курил, а потом зашел вместе со всеми.

Я повернулся к ней.

— Сколько он стоял?