Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 28)

— Узнаю своего любимого мужа, — ухмыльнулась София.

Какая же она красивая.

— Самый мудрый, всех видит насквозь, и всегда знает, как лучше! — добавила она.

— Так все и есть, — спокойно кивнул я и наклонился к опасливо глядящему на меня сыну. — Мама сейчас расстроена и ругается, но все равно любит нас.

Пожевав губами, София уже не так уверенно продолжила:

— Ты всегда ненавидел Ураза.

— Поэтому и фамилию ему дал свою. Поэтому и таскал его за собой, — выпрямился я. — Поэтому учил его всему, что знаю. Поэтому ни разу, ни словом, ни делом, не позволил себе его обидеть. От одной лишь лютой ненависти.

Поняв, что поругаться как следует не получится, София топнула ножкой:

— Видеть тебя не желаю! — и пошла по коридору вглубь терема, уводя оглядывающегося Андрюшку с собой.

— Государь Ураза на Чернигов воеводой ставит, — сказал я ей вслед.

Замерев, София медленно обернулась:

— Что?

— В письме писал. Назначение уже оформлено. Ураз — полноправный воевода важного города, и нам остается лишь надеяться, что он запомнил и применить хоть что-то из того, чему я его учил, — объяснил я.

— Покажи! — протянула руку София.

— Нечего, — признался я. — В гневе письмо на мелкие клочки порвал.

— Ты — в гневе? — опешила она.

— А я что, не человек? — парировал я.

Тряхнув головой, она вернулась к важному:

— Ты должен помочь ему!

— Уже, — кивнул я. — Из чистой ненависти отправил в Чернигов лучших своих людей, написал письма к тем моим, кто в Чернигове уже живет. Город сейчас — одна большая стройка, и строят его в основном мои структуры.

София закусила губу и отвела взгляд, устыдившись своих упреков.

Глава 19

До чего же хорошо дома! Уделив вечер семье, я с головой окунулся в дела. В первую очередь — поездка по Мытищам с сидящим передо мной на лошади Андрюшки. Ему это в новинку — не по Мытищам кататься, а с папой время проводить. Поначалу малыш стеснялся и побаивался, но уже к концу первого дня начал засыпать меня вопросами, улыбаться и вообще понимать, что у него есть отец. Хорошо — однажды вся отстроенная мной махина перейдет в руки Андрея, и его нужно воспитывать правильно. Не панацея — я вложил в Ураза столько, сколько мог, но он все равно выбрал собственный путь. Над завещанием думать придется — он там одним из основных наследников значился, а теперь у него большая должность, большой город и большие потоки всего подряд. Пока решил отписать ему то, что в том регионе есть — торговая контора, логистическая контора и прочее.

На письма — мои и Софии — Ураз отвечает регулярно и объемно. Почерк похож, но я же вижу — писарь работал. Это нормально для статуса воеводы. По делу Ураз пишет мало, а я пытаюсь избегать прямых советов по управлению. Их я направляю тамошним дьякам — воевода рулит в основном контингентом и обеспечивает монополию на насилие, а под этим — колоссальная работа по отстройке города. В районе Чернигова бунтовщиков передавили быстро — их там было мало, потому что из города разве что доски строительные спереть можно, а этого добра везде навалом.

Киевщина бурлит, бунтовщиков гоняют в хвост и гриву, часть сложила оружие от одной только вести о победе Государя над Жигмондом, но когда кровь пролилась, а маховик насилия набрал обороты, быстро его остановить невозможно. Сам Царь нынче в Киеве живет, и оттуда мне письма пишет. Его и его дружину, разумеется, город встречал с цветами, и от этого массовые репрессии проводить было как-то неловко. Пришлось ограничиться парой «падших» епископов и бывшими киевскими воеводами — теми, кто посмел выжить вместо того, чтобы героически умереть в попытке подавить бунт.

Ох и длинные письма Иван Васильевич пишет — их даже прочитать-то сложно из-за общего дефицита времени, а уж отвечать… Но отвечаю — куда денешься? И пишет, зараза, столько, что гонцы через день в Мытищи приезжают. Пришлось завести специальную тетрадь для учета — когда и о чем изволили писать Иван свет Васильевич.

Мытищи не больно-то изменились, но к старым «энергетическим ядрам», запитанным от реки, добавилось несколько паровых двигателей. Тарахтят, воняют, регулярно ломаются, но паровые молоты и лесопилка большую часть времени работают отлично. И я успел на испытания опытного пароходика — третьей его версии, потому что две первые успели взорваться в мое отсутствие. Без фатальных жертв, но у Евгения Андреевича, бывшего кузнеца и актуального работника «КБ Паровик», теперь вместо левой руки слуга Петр.

Испытания можно было провести и чуть раньше согласованной мной даты восьмого сентября, но я решил приурочить их к Рождеству Пресвятой Богородицы. Можно было бы и к Новому году, который по-прежнему первого сентября, но я решил, что Богородица будет лучше.

Ради такого дела из Москвы в гости нагрянул Данила Романович. Он бы и раньше приехал, чисто меня повидать да из первых уст о походе на Речь Посполитую послушать, но дела не пускали. Я был Дворецкому рад, и с грустью отметил, насколько Данила исхудал, растерял половину седых волос и покрылся морщинами. Невольно думаю о том, что хорошо, что он приехал — может последний раз видимся, упаси-Господи.

Сам Данила, похоже, думает о том же, поэтому весь вчерашний вечер, пока мы ходили в баню и обильно ужинали, предавался рефлексии:

— Тогда, когда супротив Орды на стенах монастырских стояли, я уж прощаться начал, — признался он в том, что я понял еще тогда. — Короток путь твой казался, да и мой не шибко длиннее, но не знал тогда, что путь сей мы только начинали.

— А я говорил, — улыбнулся я.

— Ты, Гелий, чего только наговорить не успел, — отшутился Данила. — И — сразу скажу — кругом прав оказался. Погоди нос-то задирать, подумаем давай сперва. Враги у Руси ранее были понятные — степняки, поляки да литовцы. Теперь — вон, Киевщина на дыбы поднялась. Европа к сече готовится — сразу вся, от Франции и до границ наших. На Юге — персы Оттоманщину доедают, а как доедят, одному лишь Господу ведомо, куда пойдут.

— И пойдут ли вообще, — добавил я.

— И пойдут ли вообще, — согласился Данила и спросил. — А теперь скажи, Гелий — рад ты правоте своей?

Подумав, я ответил:

— Не то чтобы прямо «рад». Человек — существо ненасытное, и теперь я знаю, где и как я мог поступить лучше. Но это «лучше» — в деталях и мелочах, потому что глобально я ничего не мог изменить — разве что в скит уйти лесной, и дать Святой Руси жить так, как она привыкла.

Хмыкнув, Данила улыбнулся:

— Хорошо, что не ушел — эвон как ладно получилось: и степь присмирили, и да самого Цареграда сходили. Веришь ли — даже отроком мечтать не смел его увидеть, не то, что воевать.

Я бы на месте Данилы не на походы смотрел, а оглядывался назад иначе, оценивая грандиозный рывок из Средних веков в Новое время, который благодаря мне совершила Русь — и он еще не закончен! — но воинской аристократии это делать трудно, поэтому поправлять не стану.

— Тогда, когда мы смотрели на врата Царьграда, я понял, что мир можно переломить. И понял, что не зря Господь тебя на Русь отправил. Посмотри на нас — столько войн, столько трудов, а мы до сих пор живы. Значит — не зря.

— Совсем не зря, — отозвался я, но решил быть честным. — По крайней мере с нашей колокольни. Русь нынче крепка и обильна, и порядок в ней в кои-то веки есть. Европу разобьем, договор заключим, а дальше — кто знает? История человечества на этом не остановится — родятся дети, внуки, правнуки, и мы не можем за один короткий век сделать их жизни спокойными и сытыми. Все будет зависеть от них. Справятся, как считаешь?

— Справятся, — уверенно кивнул Данила. — А нет — на том свете их уму-разуму научим!

Посмеялись, и Дворецкий посерьезнел:

— Знаешь, что я заметил, Гелий?

— М?

— Раньше все одеяло на себя тянули, себе выгоды искали. А теперь — то же самое.

— А где наблюдение? — удивился я.

— А вот оно, — ухмыльнулся в бороду Данила. — Как будто ничего не изменилось, но раньше «на себя» было «на свой род», а теперича — сначала на, как ты говоришь, «институт», а уж внутри него — на себя. Воруют, псы алчные, ничуть не меньше, чем раньше, но работы делают больше — не родом теперь хвалиться приходится, а этим своим «институтом».

— Роду-то денег казенных не дают, — с улыбкой кивнул я. — Спасибо, Данила.

— За что? — не понял он.

— За то, что заметил то, что иным кажется никчемным, но на самом деле важнее земель и выкупов Оттоманских.

К Яузе мы отправились сразу после службы в храме, прямо с батюшками, и первым делом отслужили молебен. Погода неплохая: бледно-синее небо, легкий, прохладный, пахнущий убранными полями ветерок и солнышко, спешащее отдать земле последнее в этом году тепло.

Пароходик мы испытывали в опытном доке. Сооружение сложное, крытое. Вода в него запустится только если клапан повернуть, но сейчас — не нужно. Корявый деревянный прототип (украшенный, однако, резьбой, потому что мастеровые у нас чувство прекрасного утратить не успели) стоял на помосте. Колеса — в воздухе, и по воздуху же колотить лопастями будут: с тягой пока проблема, и мы решили не осложнять прототипу жизнь.

Котел — клепаный, пузатый. Свежие заплаты и никакой копоти — отполировали до зеркального блеска. Над котлом — медные трубки с кожаными манжетами и обмотанными паклей сочленениями. Цилиндр с рабочим телом — сбоку, длинный, с грубой крышкой на болтах. Из него торчал тяжелый шток. Дальше — шатун, переходящий в вал. Вал — отсюда уже не видно, потому что конструкция уходит под палубу — присоединен к колесам с лопастями.