Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 27)

Потёмкина на Руси еще не завелось, и не факт, что он вообще будет, потому что династия Рюриковичей, слава Богу, не прервана, а показуха и образцово-показательные объекты вполне себе существуют. Я запада на восток путешествую, поэтому имеет смысл посмотреть ту станцию, мимо которой проехать я не планировал.

За нашей делегацией, как обычно, сформировалось шествие. Взрослые на меня натурально крестятся и молятся, а дети получают из рук дружины мелкие монетки и сладости.

Когда мы свернули с центральной улицы и направились на юг проулками, вонь усилилась, а под копытами захлюпала субстанция, о составе которой я предпочитал не думать. Канальцы и канавки, впрочем, выкопаны везде, где это вообще возможно — новорожденные санитарные нормы Вязьма лениво и несовершенно, но соблюдает. Сложность здесь не в коррупции и лени, а в непонимании связи грязи с болезнями. За одно поколение сие не привить даже с учетом того, что о важности гигиены велела своим батюшкам сама Церковь.

Двор пожарной станции был окружен высоким забором из ладных, ровных досок — один из стандартных размеров отечественных лесопилок. Здание — добротное, широкое, одноэтажное, с большими воротами. По случаю лета телеги стояли под навесом. Двор утоптан, без грязи. Пожарные службу знали, поэтому при нашем появлении быстро и без лишней суеты выстроились во дворе. Единой формы для них пока не появилось, поэтому должность подтверждается медными значками на груди. Выслушав доклад начальника станции воеводе («происшествий не случилось»), я поприветствовал коллектив:

— Здравия вам, братцы. Пару седмиц тому назад, в крепостице одной, спросил я пожарного — как, мол, служится? Он мне ответил: «служба добрая, Гелий Далматович. Но как только пожар, сразу с нее уйти хочется».

Коллектив заржал, следом заржали остальные.

— Вижу — службу несут добро. Пущай к ней и возвращаются, — велел я воеводе распустить строй и направился к навесу с телегами.

— Освящали ли, батюшка? — спросил Протопопа.

— Освящали, слава Богу, — кивнул он, перекрестившись.

— Благостно, — оценил я.

Пожарные, получив команду «разойтись», тем временем занимали позиции согласно штатного расписания. Дежурный наряд — около телег. Подойдя к ближайшей, я посмотрел на нее и пошел к дальней, не забыв по пути подергать борт средней — крепок. Не нужно, если честно — за свою изрядно попорченную походами жизнь я на телеги насмотрелся так, что неполадки вижу за версту.

Остановившись у третьей телеги, я аккуратно попинал колесо и спросил:

— Вода залита?

— Раз в неделю меняем, Гелий Далматович, — без раздумий ответил глава наряда.

Раз не думает, значит не врет, но я все равно забрался на телегу и заглянул в цистерну. Немного пованивает водичка, но это нормально — нам ее не пить. Закрыв крышку и спрыгнув на землю, я велел:

— Насос — в работу.

Четыре человека из наряда отработанными движениями запрыгнули на телегу. Один взялся за медный кончик рукава, второй и третий — за ручки насоса, четвертый, которому надлежит командовать, указал в угол двора:

— Огонь здесь!

Второй и третий принялись быстро накачивать давление. Первый, направив рукав куда указано, выждал положенное время и открыл клапан. Вода бодрой струей хлынула в угол.

— Ляпота, — оценил я. — Гришка, выдай пожарным по три рубля.

Лучшие люди города на премирование смотрели не без зависти — три рубля на Руси все еще очень большие деньги.

— Ге-лий Дал-ма-то-виич!!! — раздалось за забором станции.

— Опять, — расстроился я. — Пропустить, — махнул дружине.

Во двор въехал взмыленный, растрепанный, покрытый дорожной пылью гонец. Одет так, как разрешено только Государевым гонцам. Спешившись, он с поклоном протянул мне тубус:

— Письмо от Государя, Гелий Далматович.

Лучшие люди города на всякий случай вытянулись по струнке и посмотрели на тубус с благоговением.

— Спасибо. Ступай, отдохни, — махнул я гонцу. — Гришка, выдай гонцу пять рублей.

Уважаемый человек все-таки. А письмо я пока открывать не буду, слишком много вокруг ушей и глаз.

В Мытищи мы прибывали на стругах — волоки с Клязьмы на Яузу уже давненько превратились в нормальный канал, поэтому мы скучно и без приключений, прямо как мне нравится, доплыли прямо до пристани, аккуратно стукнувшись бортом о причал. Солнышко почти добралось до зенита, теплый воздух пах рекой, дымами, вчерашним дождиком и гудел сотнями голосов. Мои люди облепили пристань и окружили ее плотной толпой. Шапки летели в воздух, повторяемое разноголосицей «многие лета» устремлялось за ними. Мытищи рады возвращению своего хозяина, а я радуюсь еще сильнее.

София знала, что я вернусь раньше Ураза — писал о сем — но взгляд ее все равно бегал по стругам и стоящим на них людям. Не давая грядущему неприятному разговору, я шагнул на причал, направившись к жене, сыну — вырос-то как! — и дочери.

Почти четырехлетний, одетый в нарядный кафтан, черноволосый и смуглый, как мы с Софией, Андрей стоял рядом с матерью, держась за подол. Держится, но не прячется. На меня смотрит с опаской — почти не помнит меня малыш, и я имею полное право винить за это великодержавные амбиции Государя. Ничего, привыкнет, благо есть на это надежда — смотрит с опаской, но не зажат: плечи прямые, осанка ровная и гордая, за маму держится, но не прячется.

Полуторагодовалая, круглолицая, кареглазая и смугленькая Настенька сидела на руках матери. Из-под шелкового платочка выбилась прядка. Дочь не помнит меня совсем, придется знакомиться заново, но смотрит так, как смотрят только дети — с живым интересом, потому что еще не знают о том, что другие люди могут быть источником опасности.

София шагнула навстречу, остановившись в паре шагов от меня. Склонив голову — Настюшке пришлось сесть на ее руках поудобнее, чтобы продолжить смотреть на меня — супруга перекрестилась свободной рукой:

— Слава Богу, возвратился, Гелий Далматович. Истосковалась по тебе, — выпрямившись, спросила. — С великой победой вернулся, в добром здравии, и сердце мое поет.

Для нас это формальное, регламентированное мероприятие, а для окружающих — зрелище. Вон, за оцеплением из дружинников малыши на шеях отцов сидят, смотрят на нас да вату сладкую кушают. Новинка, родившаяся без моего участия. Зовется «греческими лохмами», продается только в Мытищах. Для местных детей — по субсидированной стоимости в одну копейку. Пришлым — по пять, и отбоя от желающих такие бешеные деньги отдать за лакомство, как писал в письме Клим, нет.

— Здравствуй, душа моя, — улыбнулся я супруге и пошел вперед.

Дочка отвернулась, уткнувшись в мамину грудь. Улыбку видно — специально «стесняется» Настюшка. Опустившись на корточки, я посмотрел в глаза Андрея:

— Здравствуй, сын.

Малыш с умилительной серьезностью поклонился:

— Здравствуй, отец.

Сказал медленно, тщательно артикулируя звуки. Старательный малыш. Не сдержавшись, я крепко его обнял. Ураз, несмотря на все мои старания, производством и истинной силой этого мира — деньгами — не проникся, выбрав путь воина. Его дело, но я чувствую горечь. С Андрюшкой я больше не расстанусь. В лепешку разобьюсь, но сделаю все, чтобы воспитать достойного наследника.

Отпустив Андрея, я обнял Софию с Настенькой. Прижатая нами дочка растерянно смотрела на меня, а я смотрел в глаза жены. Рада мне, довольна тем, что ей не придется больше держать пригляд за хозяйством, но есть во взгляде то, что отравляет этот день — я не смог привезти домой Ураза. Ничего, София умная, она поймет.

— Сейчас, погоди немного, — отпустив супругу, я обвел взглядом собравшийся народ и повысил голос. — Здравия вам, братцы и сестрицы! Вижу — и без меня крепко Мытищи стоят!

— Многие лета! — ответила разноголосица.

Взяв Андрюшку за руку, другой я взял ладошку Софии:

— Идем.

И мы пошли по коридору дружинников. Ладонь Софии немного подрагивала — волнуется, хочет задать мне миллион вопросов, но на лице спокойная уверенность хозяйки.

Терем за время моего отсутствия совсем не изменился, потому что идеал вообще меняется с трудом. Шагнув через порог и вдохнув любимый запах дома, я зажмурился и улыбнулся.

— Почему ты не велел Уразу вернуться с тобой? — круто обломала момент София.

Андрюшка на смену ее тона отреагировал опасливым взглядом. Настенька наклонилась через мамину руку, потянувшись к полу:

— Пути!

Пока супруга ставила дочь на ножки, я начал отвечать:

— «Велеть» я мог, но не захотел. В ситуации, когда на одной чаше весов воля важного для меня человека, а на другой — его ко мне ненависть, я выберу волю. Нормальную войну Ураз уже видел, супротив латников дрался. Голытьба на Киевщене для него не враг, и голову свою он сбережет.

— «Важный», как же! — фыркнула София. — Да ты только рад от него избавиться!

Ответ супруги вызвал у меня крайнюю степень удивления. Подняв брови, я молча посмотрел на нее. Почувствовав неладное, Андрюшка спрятался за маму. Настеньке было все равно — дочка пошлепала вперед по коридору. А ведь это первые ее шаги, которые я вижу. Большое, блин, спасибо Государю и многие ему лета за то, что я пропустил по-настоящему первые шаги.

София смотрела на меня с вызовом и упреком:

— Почему ты молчишь?

— Потому что твои слова полны гнева и беспокойства за сына, который стал взрослым и может сам выбрать свой путь. Ты злишься не на меня, а на это.