Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 3 (страница 6)

В отсутствие масштабной угрозы из вне лагерь укрепили слабо – в основном «гуляй-городами» из телег и вкопанными в землю кольями. Три вышеперечисленные категории «юнитов» во многих местах перемешивались, потому что лагерь на уровне регламента делится по «полкам» - вот они стоят отдельно друг от дружке. В центре, на возвышенности – станция воеводы с огромным развивающимся стягом Спаса. Там же стоят трубачи – зовутся «полковыми», нужны чтобы подавать сигналы. Рядом с центром – Большой полк, спереди – Передовой полк, подальше, спереди и сзади – полки Сторожевые. Отдельно – разъезжий станец, для лошадок поместной конницы. На позволяющих это водоемах рядом с лагерем организовали пристани для речных стругов – на них возят львиную долю припасов, и многие струги уже успели уйти на второй рейс и даже третий рейс. Большая часть стрельцов, кстати, пришла не пешком, а на стругах и приехала – даром что пехота!

Слетающиеся к воеводам и Государю отчеты о санитарных потерях я пропускал мимо ушей – там, где собираются десятки тысяч человек, и в мои-то времена болезни и гибель были не редкостью, а в эти они подразумеваются по умолчанию. Поводов грустить у меня и без павших от «боевого поноса» незнакомцев хватает.

Зато там, где звучали цифры не связанные с людскими смертями, я держал ушки на макушке, запоминая стоимость товаров, объемы расходуемой таким вот войском провизии и обращал внимание на бытовые трудности. Мне, слава Богу, командовать такими исполинскими механизмами не придется, но всё, что может быть полезным в другие моменты, я запомню.

Было интересно посмотреть и на питание – где-то в этот момент я по-настоящему осознал, НАСКОЛЬКО вкуснее живется мне и моим людям по сравнению с менее удачливыми соотечественниками. Основа здешней кухни – сухари и овсяная с гречневой крупы. Активно потребляется толокно, кто побогаче и позапасливее сдабривает это солониной. Конкретно здесь и сейчас дела получше – рядом Волга и Каспий, поэтому рыбкой лакомятся все.

Обычно готовят и питаются «артелью», группой людей в 10-15 человек. Никто не голодает, но многие маются животом – пить кипяченую воду, квас, пиво и прочую отличную от ближайшего загаженного ручейка влагу все вроде бы приучены, но всегда найдутся те, кто «авось пронесет». Проносит, собственно. Порой, как говорят здесь, до уровня «всего себя в яму срамную излил».

Когда мы осматривали пристань, Иван Васильевич поделился с нами мудростью:

- Реки – вот главное богатство Руси! Белое море далеко, плыть по нему опасно, и товары по ледяным пустошам возить тяжко. Покуда не покорили мы Юг до самого моря Черного, одними лишь сушей да реками торговлишка прирастает. Каспий… - Иван Васильевич приложил ко лбу ладонь козырьком и посмотрел на Юг – туда, где великая Волга соединялась с Каспийским морем – и продолжил. – Каспий – ключ к великим торговым путям нашего мира. Там, за его водами, Персия с ее шелком, коврами с драгоценными и дивными узорами, булатная сталь… - Государь убрал «козырек» и указал рукой восточнее. – Земли Тарковского шамхальства и других горцев. Силы их невелики, но сами горы великая им подмога. За горами теми – Шелковый путь. Великая тропа, что связывает мир от далеких восточных земель с желтокожими раскосыми людьми до самого западного края. Ныне в руках Порты он, - Государь посмурнел и пугающе-многозначительно посмотрел на меня. – Злейшего врага нашего. Любимая собака султана – хан Крымский, другой враг наш. До этого добраться нам проще будет, - ухмыльнулся и вновь повернулся к Каспию, взяв западнее. – Берег западный. Там – осколки Орды догнивают. Астрахань, - шевельнул рукой в сторону города за нашими спинами. – Жалкий торгаш, растерявший то немногое величие, что у него было. Живет лишь мытом со стругов наших, набивая свою казну и разоряя нашу. Жил, - исправился со зловещим смешком. – За ним – ханство Ногайское, ослабевшее Девлеткиными трудами, да хребет его не переломлен покуда. Если Астрахань – ключ к замку-Каспию, то степняки – колья острые. Покуда сильны они, путь по Волге – не мир и процветание, а смерть да убыток.

Повернувшись к нам, Иван Васильевич отразил глазами солнечный луч и с широкой улыбкой озвучил вывод:

- Каспий – не путь из варяг в греки, но из Руси – в Хорасан и Хиву, в Персию и Индию, в Бухару с ее караванами и землям Китайского царства.

В чем Ивану Грозному не откажешь, так это в амбициях. Совершенно здоровых на мой взгляд – я же русский, и мне приятно видеть на троне реально старающегося человека. Не потому Государь вертикаль власти крепит да воевать с соседями регулярно ходит, что жадный, злой и вообще диктатор, а потому что вверенной ему Господом и предками-Рюриковичами державе для развития и хоть какого-то процветания при настолько специфическом климате кровь из носу нужны торговые пути. Помнит Царь, что зародилась Русь благодаря «крышеванию» пути «из варяг в греки», и понимает, что для нее действительно важно.

После «круиза» по лагерю с одним перерывом на перекусить мы осели в центре, и я только было собрался сходить покомпостировать мозги поварам, как ко мне подкатил мой дружинник Дмитрий:

- Купец до тебя просится, Гелий Далматович. Сказывает – еще в начале осени ты его в Бухару отправлял с наказом товаров редких привезти.

Мне хватило опыта не хвататься за голову с воплем «забыл!», вместо этого поблагодарив Дмитрия и попросив Клима выдать мне ежедневник за прошлогоднюю осень. Полистав сентябрь, я нашел нужную запись – купец Филимон получил столько-то оборотных средств на сходить до Бухары. Его мне порекомендовал мой «торговый представитель», ключевым фактором послужил опыт Филимона – он до Бухары караваном через жаркие пески до меня ходил трижды, каждый раз очень выгодно преумножая капитал. Моя инвестиция по мнению Филимона должна была стать его путевкой к реально большим деньгам, и, раз он нашел меня здесь, под Астраханью, стало быть вернулся живым, невредимым, и, что гораздо важнее – с нужными мне товарами.

- Привез, Гелий Далматович! – радостно проорал мне издалека человек, чье обветренное и загорелое лицо я уже и позабыл. – Все, что наказал, привез! Только… - он осекся, вспомнил о приличиях, шагнул поближе к перегородившим ему дорогу стрельцам из охраны «центра» и отвесил мне земной поклон. – Здравствуй, Гелий Далматович!

- И ты здравствуй, Филимон, - поприветствовал я его в ответ, и стрельцы расступились, позволив купцу пройти. – Только? – напомнил я.

- Только струги наши далее не пущают! – возмущенно поделился обидой Филимон, тряся бородой. – Ежели бы не грамотка твоя, и вовсе бы посекли да сожгли, а так токмо зубы на пряности индийские точат! Помоги, Гелий Далматович!

Хорошо, что Государь меня с собой взял – бес его знает, не раздербанили ли бы мое добро под шумок.

- Сейчас решим.

Глава 5

Два струга с закупленными Филимоном «на свои» специями Государь выкупил у него по хорошей цене, при этом оказав купцу великую милость в виде разговора, во время которого Царь в основном расспрашивал о Бухаре и трудностях пути, который пришлось проделать Филимоновым людям.

- Каспий – не реки твои, Государь. Он – злой и непокорный. Неведомо откуда берутся да волком налетают на паруса могучие ветры. Волны, словно бараны на водопое, друг о дружку с таким грохотом бьются, что в ушах звенит. Но путь по Каспию до Гюлистана, слободы торговой у устья Яика, словно горка зимняя, с коей детвора катается в сравнении с тем, что ждало нас дальше. Каракумы – земля, лишенная воды Господом. Всюду, куда хватает глаз, пески безжизненные. Лошадям там не место – это царство «кораблей пустыни», верблюдов.

Отвлекаться на описание верблюдов купец не стал – зверюшки сии даже в лагере нашем есть, потому что в этих местах вполне известны и используются.

- Путь по Каракумам – путь от колодца к колодцу, от оазиса к оазису. Без проводника, коему вся эта дорога крепко известна, переход через Каракумы верная смерть. Да и та влага, что есть, только там, в сухой и раскаленной пустоте, влагою счесть и можно: вода в колодцах мутна, грязна, тепла и солена. Столько овец и верблюдов кочевников их них пили, что от запаха шерсти овечьей воду уж и не очистить. Но больше всего в первое мое путешествие через Каракумы меня удивила ночь. Сколь жарким не был бы день, каждая ночь превращает Каракумы в зиму. Холод пробирает до костей, и приходится укутываться в тряпье со шкурами и жаться к верблюдам, греясь их шерстью и дыханием. А тишина… - Филимон прикрыл глаза. – Тишина стоит такая, что слышно как трещит остывающий песок.

Рассказал и Бухаре, вызвав даже у повидавшего немало стран в прошлой жизни меня мечтательную дымку в глазах:

- Всем, кто пересекает Каракумы, мнится, что жгучие дни, ледяные ночи и безжизненные пески никогда не закончатся. Пустыня коварна, и любит показывать путешественникам картины райских садов, морей и рек. Кажется, что до них рукою подать, но на самом деле это лишь отражения мест во многих днях пути. Населяющие те земли кочевники-магометане говорят, что это – проделки джиннов, по-нашему – бесов.

- Неправы, - влез я. – Сие явление называется «мираж». Воздух вокруг нас, - я обвел руками шатер. – Не всюду одинаковый. Он – словно слоеный пирог, каждый слой которого обладает своею плотностью. Свет же, - указал на висящее над горизонтом солнышко. – Подобно воде стремится сначала туда, где не встречает преград. Воздух у земли в жаркий день раскален и не плотен, а сверху над ним – слои холоднее и плотнее, - взяв лежащее на столе перо, я окунул его в чернила и изобразил на листе бумаги простенькую схему. – Свет где-то там, может быть даже в десятке верст, с верху, с небес, падает, например, на лужу… - нарисовал. – Из-за того, что воздух внизу горяч и рыхл, далее свет изгибается и летит над землею, неся с собою запечатленные в себе образы – их и видит путешественник. Сие заметили еще древние Ромейские философы, которые и нашли объяснение феномену. Называется – «оптическая иллюзия».