Павел Смолин – Фантастика 2026-43 (страница 239)
Алена тоже приняла решение остаться. Контактная группа была сформирована при ее непосредственном участии и под ее началом. Командор представил отобранных людей Черному Вожаку. Тот прошелся вдоль них, выстроенных в ряд как на плацу, посветил на каждого красными лучами своих пугающих глаз, молча кивнул и мгновенно исчез. Таким образом, все кандидатуры были одобрены принимающей стороной.
Алена неспроста приняла такое решение. В присутствии псов она наслаждалась тишиной, наступающей в сознании. Она переставала слышать чужие мысли, даже если псы просто находились рядом, не вступая с ней в мысленный контакт. И это ощущение было для нее новым и восхитительным. Пожалуй, впервые с тех пор, как она открыла в себе Дар, она - иногда - была действительно счастлива! Все оказалось так просто. И нужно ей было для этого так мало - всего несколько часов тишины в день. Несколько часов слушать только собственные мысли. Купаться в них, как в прозрачной воде, в которой плавают причудливые и красивые рыбы, и ни одной - из другого водоема. Нет, о теряемом ею земном мире она не жалела.
В отличие от нее, Андрей Морозов долго раздумывал о возможности войти в контактную группу. То, что произошло, требовало тщательного изучения. Инопланетяне, явно знающие о энергожизни собственной планеты больше, чем говорили, могли бы помочь в этом. Но обдумывать в одиночестве произошедшее, ни с кем не делясь мыслями, собственными и профессора Коула, оказалось тяжело. Кроме того, истина всегда рождалась в споре. На «Авалоне» спорить на эту тему было не с кем. Возможно, что-либо пояснить могла бы Рами - но она молчала. Не потому, что не могла говорить, а потому, что не хотела. А, может быть, она и не знала ничего. Поэтому он собирался лететь домой. И уже представлял себе, как, положив в карман черную тетрадь и горсть песка с Медеи, отправится на могилу Коула и будет долго сидеть там, безмолвно разговаривая со своим ушедшим учителем. И - кто знает? Быть может, он услышит в шелесте ветра и пении птиц хрипловатый голос, звучащий в ответ. И тогда он расскажет профессору, как они чуть не погибли на Медее и как он разгадал ту загадку, что Коул загадывал ему еще на Земле. «Нет, - усмехнется профессор, - нет, мой мальчик. Загадки еще впереди! Вот, послушай…». И скажет что-нибудь такое, отчего он, Андрей, вновь перестанет спать по ночам, а будет думать и искать подвоха, и мучиться недосказанностью. А потом, бросив размеренную жизнь на Земле, вновь попросится на какой-нибудь корабль и уйдет к самому краю Вселенной. Чтобы увидеть, наконец, как же рождаются и умирают космические вихри? И куда девается та энергия, которую они несут в себе с той стороны смерти?..
Мария Ермакова
Лазарет на перекрестке миров
Начало
Пролог
Татьяна краем глаза поглядывала на несчастную кошку. Глаза той остекленели и были полуоткрыты, язык вытащен изо рта и сдвинут так, чтобы свисал из пасти. Кошка лежала на боку, растянутая за лапы и привязанная к ножкам стола. Если бы не на боку — вышел бы кошачий Исусик. Кусок кожи гладко выбрит. Кожа была серая, словно неживая, а сама кошка походила на лоскутное одеяло — рыжие, серые и черные шерстинки смешались на ее теле причудливым узором, образовывая кое-где увлекательную игру полосок.
Татьяна вздохнула и потянула крючок на себя — из разверстой раны на боку кошки вылезла розовая макаронина — опять кишки! Она затолкала их обратно и принялась копаться во внутренностях дальше — искала яичник. Мда. Несчастная кошка. Хотя почему — несчастная? Ой, неправа ты, Татьяна Викторовна, — усмехнулась она самой себе, — перед тобой счастливица! Уличные злые и вечно голодные псы ей хвост не отгрызли, на клочки не разорвали, машина худенькое тельце не раздавила… Послал Бог милосердную женщину, подобрала грязного вшивого кошастого подростка, отмыла, проглистогонила, откормила. Подросток оказался кошечкой. Прошел год. Пришел кошкин несмертный час. Хозяйка сейчас переживает в приемной — слышны тихие шаги: не сидит, накручивает круги.
Татьяна уже удалила оба яичника и шила кожу. Кошачья кожа плохо прокалывалась, но стежки ложились аккуратно и даже красиво. Шила Татьяна на загляденье еще в институте. Талант — говорили.
Обработать рану, перебинтовать, осторожно протянуть попону под расслабленное искусственным сном тело. Отвязать лапы — чтобы хозяйка не видела. Позвать мученицу…
Маленькая седовласая женщина зашла осторожно, испуганно посмотрела на любимицу. Татьяна заговорила с ней тихо, но твердо, как заговорила бы с испуганным животным: когда поить, когда и чем начинать кормить? Как перевязывать? В каких случаях звонить? Какие уколы делать? Сами сможете? В лапу, в холку… Ну и отлично. Не могу сказать, когда в себя придет — у всех по-разному.
В четыре руки переложили в переноску, и кошка отбыла, отсыпаться и привыкать к новой жизни без гормональных страстей.
Татьяна вымыла руки, убрала инструменты в стерилизатор, продизенфицировала стол, погасила свет. Деньги, оставленные клиенткой на старом письменном столе, крытом отчего-то веселенькой клеенкой с синими васильками и алыми маками, засунула в жестяную банку из-под чая. Завтра понедельник: придет бухгалтер — разберется.
Она сняла белоснежный, хрустящий халат, накинула на плечи другой — чистый, но поношенный, в не отстиравшихся пятнах, нашарила в кармане пачку сигарет и вышла во двор клиники. Избушка на курьих ножках — так она ее называла, кренилась за спиной в палисадничек, в котором одуряюще цвела черемуха и еще более одуряюще пахла. Сигаретный дым таял в необычайно теплом воздухе, вопреки которому цвели белые цветы…
Татьяна Викторовна поморщилась, словно у нее заболели зубы. Не надо было произносить эти два слова. Вслух она давно уже их не говорила, и вот, надо же, выловила в потоке сознания, себе на горе.
Распускались белые цветы, кружил голову аромат их, в тот день, когда она выходила замуж за Артема. На свадьбе гулял весь курс и гулял так, земля дрожала. Не удивительно! Свадьбу подгадали к окончанию ординатуры, многие однокурсники уже получили официальные предложения от больниц и клиник. Она тоже. Артем же устроился работать на подстанцию скорой помощи, говорил — призвание. В первые годы семейной жизни они почти не виделись — она сутки через двое, он сменами скорой. От этого или оттого, что были предназначены друг другу свыше, чувства их не ослабевали со временем, как это часто бывает. Он звонил ей несколько раз на дню, говорил смешные глупости. У него был легкий характер, несмотря на тяжелую, изматывающую работу, от которой хотелось порой нахлебаться спирта и забыться.
В тот прОклятый день шел снег. Осыпались белые цветы зимы. Крупные хлопья лениво и неуклонно засыпали город, ложились под колеса машин, песцовыми манто укутывали деревья. К ночи подморозило. Артем ушел в ночную, Татьяна дежурила в хирургии. Громкий звук винтов переполошил сердце неожиданной болью. Что-то серьезное! Вертолеты Центроспаса МЧС просто так не прилетают… Приглаживая растрепавшиеся волосы — уснула в ординаторской — она побежала вниз, в приемное. Вертолет уже садился на площадку перед входом. Двое споро вытаскивали каталку. Бегом ввезли ее в вестибюль. Тело было укрыто. Только страшное багровое лицо, одутловатое до невозможности, выглядывало из-за края зеленого одеяла.
— Что? — спросила она, пока каталку завозили в грузовой лифт.
— Авария на МКАДе. Фуру занесло на льду, перевернулась, прихлопнула машину скорой… — ответил один из них.
Еще до того, как он начал говорить, Татьяна словно впала в транс. Остановившимся взглядом смотрела на страшно опухшую шею, плоское неузнаваемое лицо. Неузнаваемое… и такое знакомое! Она закричала и забилась — еле оттащили.
Долгие часы в коридоре реанимации — к Артему ее не пускали. Она просительно заглядывала в глаза знакомых докторов, но они — бездушные Хароны! — на нее не смотрели, отводили взгляд, спешили пройти мимо. Артема назначили на операцию. Он не дышал сам, однако работу сердца удалось восстановить. Врачи надеялись на его молодой, сильный организм. И, как водится, на чудо. Оперировал его Татьянин начальник, светило отечественной нейрохирургии. Именно он говорил о ее руках, накладывающих тысячи замысловатых стежков — талант, девочка!
Артем умер через четыре часа после начала операции. На том самом столе, где Татьяна так часто оперировала сама или ассистировала светилу. В ее жизни, как в опустевшей комнате, выключили свет.
Она больше не могла оперировать. Уволилась из больницы. Отошла от мира. Не помнила, как спала, что ела. Белой мутью заволокло все вокруг. Очнулась, словно вынырнула, через три года. С некоторым удивлением обнаружила, что отучилась в ветеринарной академии, получила второе высшее. Руки помнили все. Она работала в этой маленькой клинике рядом с железнодорожной станцией, кастрировала, зашивала укусы и раны, сращивала переломы. Проезжающие мимо товарняки отстукивали месяц за месяцем новой жизни. Сердце захолодело, перестало рваться, как птица, билось покойно, нарушая ритм лишь на звук вертолета или слова «Белые цветы»…