Павел Смолин – Директор универмага 1988 (страница 6)

— Это как считать-то, — сказала заведующая обувной.

— По остаткам и по продажам за период. Я посчитал. По вашей секции — двести шесть дней.

Я сказал это ровно, без нажима.

— Двести шесть дней. Мы принимаем пару сапог, кладём её и продаём в среднем через семь месяцев. Всё это время деньги, на которые мы её купили, лежат в виде сапога.

Двадцать человек смотрели на меня, и я видел по лицам, что цифра до них дошла, а смысл — нет.

И тут я совершил ошибку.

— Это называется оборачиваемость, — сказал я.

Дальше я говорил минуты полторы. Про то, что рубль, вложенный в товар, работает не сам по себе, а столько раз, сколько успевает обернуться; что магазин зарабатывает не наценкой, а скоростью; что при двухстах днях мы прокручиваем деньги меньше двух раз в год, а при шестидесяти прокручивали бы шесть, и это те же самые деньги и тот же самый магазин.

Я говорил чисто. Я объяснял это сорок раз в жизни, я знаю, где ставить паузы, и знаю, что при слове «прокручивать» надо показать рукой.

Я смотрел на них и понимал, что говорю по-фински.

Не потому, что они глупые. В комнате сидели двадцать человек, которые в сумме проработали в торговле лет четыреста и могли на глаз определить процент влажности в мешке сахара. Просто ни одному из них ни разу в жизни не платили за скорость. Им платили за рубли плана. Товар, который лежит семь месяцев, — это не убыток, это остаток, а остаток идёт в отчёте отдельной строкой, и по этой строке никого никогда ни о чём не спрашивали.

Я договорил. Стало тихо.

— А это в план входит? — спросила Сивакова.

Она спросила без ехидства, совершенно искренне, и это было хуже любого возражения.

— Нет, — сказал я. — Не входит.

— А-а, — сказала Сивакова и записала что-то в тетрадь.

Я постоял секунду, глядя в свои бумаги, и мысленно вычеркнул слово «оборачиваемость» из своего словаря на ближайшие полгода.

Потом сказал по-другому.

— На третьем этаже, на складе номер два, лежит товара на четыреста восемнадцать тысяч рублей. Из них на триста двенадцать тысяч за последний год не продано ни одной штуки. Восемьсот пар галош. Тысяча двести бра. Сорок шесть велосипедов без сёдел.

Я обвёл стол глазами.

— Триста двенадцать тысяч — это девять наших недостач. Это ваши премии за три года. Они не пропали и никто их не украл. Они лежат наверху в виде галош, и мы каждый месяц платим за то, чтобы они там лежали.

Вот это дошло.

Не до всех и не полностью, но по столу прошло движение — то самое, когда человек первый раз слышит про свою жизнь чужими словами и слова оказываются точнее его собственных.

— Третий вопрос, — сказал я. — Назовите пять товаров, которые у нас спрашивают чаще всего и которых у нас нет.

И вот тут, впервые за час, мне ответили.

Ответила Панкратова.

— Колготки детские, — сказала она спокойно. — Двадцать шесть — двадцать восемь. Спрашивают каждый день, нет с апреля. Постельное бельё полутороспальное — спрашивают все, есть только двуспальное, и то белое. Обувь мальчиковая тридцать четвёртого — тридцать шестого, спрашивают уже сейчас, к сентябрю будут спрашивать в голос. Тетради в клетку общие. И утюги с терморегулятором — за ними ездят в облцентр, а обычные у нас лежат.

Она перечислила это, не заглянув никуда, за пятнадцать секунд.

— Раиса Фёдоровна, — сказал я. — Откуда вы это знаете?

— Я в зале стою, — сказала она. — Двадцать лет.

И была абсолютно права, и знала это, и смотрела на меня спокойно.

Она была лучшим товароведом в этой комнате после Гурьевой, и все её знания хранились там же, где у Гурьевой, — в голове, и никуда оттуда не выходили, потому что их некуда было выкладывать. Не существовало бумаги, в которую пишут, чего спросили и не нашли.

— Виктор Андреевич, — сказал Тарасюк вежливо. — Разрешите. У нас есть ассортиментный перечень, утверждённый горторгом. Восемьдесят четыре позиции, обязательные к наличию. По июлю мы его держим на семьдесят восемь процентов, и это единственный документ, где написано, что в универмаге должно быть. То, что перечислила Раиса Фёдоровна, туда не входит. Ни одна позиция.

— Я знаю, — сказал я.

— Тогда я не понимаю, какой отчётной формой это оформляется.

Он спросил это без яда. Он спросил по существу, и по существу он был прав: работа, которую не требует ни одна форма, в этой системе не существует. За неё не хвалят и не ругают, её просто нет.

— Никакой, — сказал я. — Форму придумаем сами.

— Она не будет иметь силы.

— Она будет иметь товар.

Тарасюк аккуратно записал и эту фразу тоже.

Задание я дал простое, и в этом был весь расчёт.

К пятнице каждая секция сдаёт два списка. Первый: десять позиций, которые лежат дольше всех. Второй: десять позиций, которые спрашивают и которых нет. По второму списку — сколько раз в день спрашивают, хотя бы примерно, хотя бы на глазок.

Ни одной цифры из бухгалтерии. Ни одного счетовода. Всё, что нужно, у продавцов уже есть — они это знают наизусть, они это обсуждают в подсобке каждый день. Надо было только один раз попросить записать.

— Второй список важнее, — сказал я. — Первый — это наши ошибки. Второй — наши деньги.

— А что с ним будет? — спросила заведующая обувной.

— Пока не знаю, — сказал я честно. — Но без него мы не знаем про себя ничего.

И на этом я совещание закрыл.

Ни одного взыскания. Ни одной фамилии вслух. Я не сказал ни слова ни про недостачу, ни про пересортицу, ни про сорок шесть ковров, уценённых в мае комиссией из трёх человек, одна из которых сидела напротив меня и рассказывала про детские колготки двадцать шестого размера.

Люди вставали медленно и выходили молча.

Ада Львовна задержалась, собирая бумаги.

— Вы на меня утром обиделись, — сказала она, не поднимая головы. — Из-за учёта по группам.

— Не обиделся. Записал.

— Тогда спросите то, что вы хотите спросить.

Я спросил.

Мне нужно было понять, сколько времени займёт свести продажи по наименованиям за год. Не по секциям и не по товарным группам, а по позициям: что, сколько, когда и за какие деньги ушло.

Ада Львовна поставила папку обратно на стол.

— Девять счетоводов, — сказала она. — Товарные отчёты за двенадцать месяцев, к каждому — накладные, к накладным — кассовые ленты. Считать вручную, сверять вручную. Полтора месяца, если снять их со всего остального. А со всего остального их снять нельзя, потому что квартальный отчёт никто не отменял.

— То есть в принципе — можно.

— В принципе — можно, — согласилась она. — Только к тому дню, когда мы это сведём, цифра будет за прошлый год. И вы будете принимать решения по позапрошлому товару.

Она сказала это спокойно, без всякого торжества. Она просто объяснила мне устройство мира, в котором прожила тридцать лет.

Вот и весь ответ на вопрос, почему за шесть лет никто до этого не додумался. Не глупость. Арифметика. Чтобы узнать про себя правду, надо на полтора месяца остановить бухгалтерию, и правда придёт протухшей.

Я двадцать лет получал такие сводки к десяти утра следующего дня и ни разу не подумал, чего они стоят. Их делала машина, и я относился к ним как к погоде за окном.

— Ада Львовна, — сказал я. — А если бы это можно было посчитать за вечер?

— За вечер такое считает только Госплан, — сказала она. — И то я не уверена.

Она забрала папку и ушла, а я остался сидеть с мыслью, которая мне очень не понравилась своей простотой.