Павел Смолин – Директор универмага 1988 (страница 5)

Сводили два дня, вдвоём с Ройзман и с двумя счетоводами.

К шестому августа картина сложилась, и картина была хуже той, что мне передали.

Недостача по итогам сплошного пересчёта — тридцать шесть тысяч четыреста рублей. На тысячу семьсот больше, чем стояло в акте, который я подписал.

И одновременно — излишки. По другим позициям, в тех же секциях, на пять тысяч сто.

Бухгалтерски это невозможно. Товар не размножается на складе сам по себе. Излишки в универмаге означают ровно одну вещь: дорогое продавали как дешёвое, разницу забирали, а на полке оставалось то, чего по бумаге там быть не должно.

Пересортица. Не случайная — на пять тысяч случайной не бывает.

— Так нельзя показывать, — сказала Ада Львовна, и в этот раз паузы не последовало.

— Покажем как есть.

— Вы понимаете, что вы сейчас сдаёте в горторг бумагу, где недостача выросла? При вас. На второй неделе?

— Она не выросла. Она проявилась. Это разные вещи, и в акте это будет написано отдельным пунктом.

Она смотрела на меня секунд пять.

Потом села, придвинула бланк и начала писать формулировку, и формулировка вышла такая, что придраться было не к чему: расхождения выявлены сплошной инвентаризацией, относятся к периоду до третьего августа, установление причин требует проверки первичных документов за период с восемьдесят шестого года.

Последняя строчка была её собственной инициативой. Я её не просил.

Она написала эту строчку и посмотрела на неё так, как смотрят на подписанное заявление, которое уже нельзя забрать из ящика.

Цену я знал точно, и цена была не в рублях. В акте стояли фамилии — не как обвинение, а просто как подписи материально ответственных лиц под расхождениями. И к вечеру шестого августа весь универмаг понимал: новый директор пересчитал всё и всё записал. Тем, кто эти шесть лет копал, я теперь был не начальник. Я был личный враг с бумагой в руках.

Тарасюк, кстати, подписал акт первым из аппарата. Без единого возражения. Он ведь и правда меня предупреждал.

Ночью седьмого я сидел с ведомостями один.

Акт был готов, отпечатан, подписан комиссией и лежал в папке. Утром он уезжал в горторг, и до утра он принадлежал мне.

Я листал ведомости движения за последний год — не потому, что искал, а потому, что всегда так делаю: цифры надо посмотреть подряд, глазами, без цели. То, что не сходится, обычно само поднимает руку.

Оно подняло руку в мае.

Акт уценки от двенадцатого мая. Ковры шерстяные, производство Молдавской ССР, размер два на три, сорок шесть штук. Уценка на шестьдесят процентов от розничной цены. Основание — «залежалый товар, дефект ворса». Комиссия из трёх человек, подписи, всё как надо.

Ковры в восемьдесят восьмом году — это не товар. Это событие. За коврами записываются в очередь на два года вперёд, и слово «залежалый» рядом с ними звучит примерно так же, как «невостребованный» рядом со словом «квартира».

Я взял опись по третьему этажу, которую сам три ночи считал. Ковров нет.

Взял ведомости продаж с мая по август. Проданных ковров нет ни одного — ни по уценённой цене, ни по какой.

Взял описи по залу. В зале их не было никогда.

Сорок шесть ковров были честно уценены по всем правилам, с комиссией и подписями, в мае. И с тех пор их никто не видел: они не лежали на складе, не стояли в зале и не продавались покупателям.

Они просто перестали существовать — совершенно законно.

Я нашёл в акте уценки строчку «члены комиссии» и прочитал три фамилии.

Первую я вчера отправил в горторг вместе со всеми остальными.

Вторую слышал сегодня утром в коридоре.

А третью я знал очень хорошо, потому что её обладательница сидела на планёрке прямо напротив меня и смотрела на меня внимательно, как смотрят на прогноз погоды перед отпуском.

Глава 3

Глава 3. Совещание

Акт уехал в горторг в девять утра с курьером, и я поймал себя на том, что смотрю ему вслед из окна, как смотрят вслед поезду.

В четверть десятого в кабинет вошёл Тарасюк с папкой.

— Материалы к совещанию, — сказал он. — Я подготовил.

Я открыл. Внутри лежал список на полторы страницы, отпечатанный на машинке, с полями и нумерацией. Нарушения трудовой дисциплины за июль и первую неделю августа. Фамилия, должность, суть, предлагаемая мера.

Опоздания. Отлучки. Продавец Дроздова Е. В. — грубость с покупателем, второй случай, предлагается выговор с занесением. Кладовщица Митрохина — вынос двух банок кофе, оформлено объяснительной, предлагается лишение премии. Ещё одиннадцать пунктов, и все настоящие: тут не было ни одной выдумки.

— Спасибо, — сказал я.

— Коллектив ждёт, — сказал Тарасюк. — После такой инвентаризации не наказать никого нельзя. Люди не поймут.

И это была не угроза и даже не подначка. Это был профессиональный совет, и совет верный.

Я двадцать лет наблюдал, как новый руководитель входит в чужую структуру, и знал ритуал наизусть: первое совещание — это порка. Не потому, что кто-то виноват, а потому, что коллектив должен увидеть границы. Не выпорешь — решат, что можно всё.

В этом Тарасюк разбирался лучше меня. Он двенадцать лет ждал этот кабинет и наверняка сотню раз проиграл в голове, как войдёт в него сам и что скажет на первом совещании.

Я положил список в ящик стола и закрыл ящик.

Тарасюк проследил за ящиком глазами. Ничего не сказал.

Собрались в десять, в кабинете, вокруг длинного стола с зелёным сукном.

Восемь заведующих секциями, Гурьева, Ройзман, Сивакова, Тарасюк, старший кассир, завскладом. Двадцать человек, у каждого блокнот или тетрадь, и все двадцать открыли эти тетради ещё до того, как я начал говорить.

Они сели как на разбор полётов: плечи внутрь, глаза в стол, ручки наготове. Женщина из парфюмерии заранее держала объяснительную — я видел уголок бумаги под тетрадью.

Панкратова села напротив меня, положила руки на стол и смотрела прямо. Она единственная из всех была уверена, что порют не её.

Гурьева села с торца, где садятся люди, которые всё это видели двенадцать раз.

— Итоги инвентаризации вы знаете, — сказал я. — Акт ушёл в горторг сегодня утром. Разбирать его мы будем, когда придёт ответ. Сегодня я хочу задать три вопроса.

Кто-то поднял голову. Ручки над тетрадями замерли.

— Первый. Какая позиция дала нам больше всего выручки в июле? Не секция. Позиция. Конкретный товар.

Тишина.

Потом заведующая хозтоварами сказала осторожно:

— По нашей секции план июля выполнен на сто три процента.

— Я не про план. Я про товар. Что именно принесло больше всего рублей?

Она подумала.

— Ну... торговали хорошо. Ведро оцинкованное шло.

— Сколько ведёр и на какую сумму?

— Это в отчёте, — сказала она с облегчением человека, вспомнившего верный ответ. — В бухгалтерии.

— В отчёте по секции, — сказала Ада Львовна. — Не по товарам. Мы ведём учёт по группам, Виктор Андреевич. Не по наименованиям.

Вот это был честный ответ, и я его записал.

— Второй вопрос. Сколько дней в среднем проходит от приёмки пары обуви до её продажи?

Тишина стала другая. В первый раз они не знали ответа. Во второй — не поняли, зачем такой вопрос вообще существует.