Павел Смолин – Дело #1979 (страница 9)

— Когда его обнаружили? — спросил Горелов.

— Утром. Уборщица Галина Тимофеевна пришла в начале восьмого, он уже... — Сырцов сглотнул. — За столом сидел. Она решила, что спит. Потрогала — а он холодный.

— Доктор когда приехал?

— Быстро приехал. Наш медпункт тут же, Семён Борисович пришёл через пять минут. Он и констатировал. Инфаркт.

— Семён Борисович сейчас здесь?

— Да, в медпункте.

— Хорошо. Сначала в кабинет.

Кабинет директора был на втором этаже — просторный, с большим столом, двумя шкафами со стёклами, диваном вдоль стены. Портрет Брежнева над столом, разумеется. На столе был полный порядок: бумаги сложены стопкой, ручки в стакане-подставке, пепельница пустая. Чистая пепельница — значит, не курил в кабинете или курил и убирал. Рядом со стопкой бумаг стоял стакан с водой. Почти полный.

Я остановился в дверях и смотрел на кабинет, не заходя.

Горелов прошёл к столу, нагнулся, посмотрел на кресло, на пол рядом. Потом выпрямился.

— Где тело?

— В морге уже. Семён Борисович распорядился.

— Быстро распорядился, — сказал Горелов без особого выражения.

Я вошёл в кабинет. Прошёлся медленно — от двери к столу, потом вдоль окна, потом обратно. Смотрел на пол, на поверхности, на мелочи.

Три вещи.

Первое — стакан с водой. Почти полный. Если человеку плохо с сердцем, он, как правило, тянется к воде — пьёт или пытается выпить. Стакан должен быть опрокинут, или пустой, или хотя бы сдвинут с места. Этот стоял ровно. Идеально ровно.

Второе — ручки в стакане-подставке. Пять ручек, все смотрят в одну сторону — кончиками вверх, аккуратно. Люди, которые умирают внезапно за столом, не успевают аккуратно поставить ручки. Скорее всего, они уже стояли так, и он их не трогал. Но это значит, что он не работал перед смертью — просто сидел. Зачем?

Третье — запах. Едва уловимый, кисловатый, химический. Не табак, не что-то знакомое. Я пытался вспомнить, где слышал такое, и не мог. Но оно было — очень слабо, на грани.

Горелов смотрел на меня.

— Что?

— Ничего, — сказал я. — Посмотрим ещё на доктора.

Сырцов провёл нас в медпункт. Семён Борисович оказался маленьким и сухим мужчиной лет шестидесяти, с аккуратными усиками и взглядом человека, который привык, что ему доверяют. Доктор старой закалки — такие умеют говорить авторитетно и неторопливо.

— Сердечная недостаточность, — сказал он, когда Горелов спросил. — Острая. Возраст, нагрузки, стресс. Совершенно не удивительно. Я Николаю Ивановичу сам говорил — беречься надо, режим. Он только рукой махал.

— Внешние признаки были?

— Какие внешние признаки? Инфаркт — это внутреннее. Цвет лица немного синюшный, но это постмортальные изменения, нормально.

— Вы давно его наблюдали?

— Лет восемь, как он на заводе. Гипертония у него была, это да. Но таблетки пил, следил.

Горелов кивал и записывал. Я сидел на стуле у стены и смотрел на Семёна Борисовича.

— Скажите, — сказал я. — Вы когда пришли в кабинет, что-нибудь необычное заметили?

Доктор посмотрел на меня с лёгким удивлением — кто этот молодой, что задаёт вопросы?

— Необычное?

— Запах, например.

— Запах? — Он чуть помедлил. — Нет. Обычный кабинет.

Слишком быстро сказал «нет» и слишком медленно подумал перед этим. Я отметил и промолчал.

— Спасибо, — сказал Горелов, закрывая блокнот. — Если понадобитесь — позвоним.

На улице, у машины, Горелов остановился и посмотрел на меня.

— Ну?

— Это не инфаркт, — сказал я.

Горелов молчал секунду.

— Откуда уверен?

— Стакан с водой стоит ровно. Человек с острым сердечным приступом не оставляет ровно стоящий стакан с водой. — Я помолчал. — И запах. В кабинете был запах — едва уловимый, химический. Доктор заметил его тоже, но сказал «нет».

— Ты думаешь, доктор врёт?

— Я думаю, доктор испугался. Это немного другое.

Горелов достал папиросу. Думал.

— Официально дело ведётся как несчастный случай, — сказал он наконец. — Нечаев его уже закрыл вчера вечером, я видел бумагу. Чтобы открыть снова — нужны основания.

— Я знаю.

— У тебя есть основания?

— У меня есть наблюдения, — сказал я. — Это не одно и то же.

Горелов закурил, посмотрел на заводские трубы. Над ними тянулся белый дым в серое небо.

— Ты понимаешь, — сказал он медленно, — что этот завод — это горком, это план, это люди наверху. Если ты начнёшь копать и ничего не найдёшь — нам обоим будет нехорошо.

— Понимаю.

— И всё равно хочешь?

Я подумал секунду. Не потому что сомневался — просто вопрос был честный, и он заслуживал честного ответа.

— Там есть что копать, — сказал я. — Я это чувствую. А чувствую я редко, когда ошибаюсь.

Горелов смотрел на меня долго. Потом затянулся последний раз, бросил окурок.

— Ладно, — сказал он. — Тихо. Без бумаг пока. Смотри, ищи. Если найдёшь что-то твёрдое — поговорим с Нечаевым.

— Договорились.

— И ещё, — добавил он, садясь в машину. — Об этом никому.

— Само собой.

После завода мы разделились — Горелов поехал на другой вызов, я пошёл пешком обратно в отдел. Мне нужно было подумать.

Шёл по проспекту Ленина, засунув руки в карманы, и перебирал в голове то, что знал. Савченко мёртв. Официально — инфаркт. Неофициально — три детали, которые с инфарктом не вяжутся. Доктор что-то заметил и промолчал. Это означало либо испуг, либо соучастие — разница в степени вины, а не в факте.

Нужен был кто-то, кто знал Савченко близко. Не сослуживец, не замдиректора в костюме — кто-то, кто видел его как человека.

Память тела молчала — она не знала людей с этого завода. Но у меня был Митрич.

Митрич жил в двух кварталах от горотдела, в полуподвале, который он называл квартирой. Я зашёл к нему без предупреждения — так было принято, он сам сказал.

Митрич открыл дверь в майке, заспанный, хотя было уже половина двенадцатого.