Павел Смолин – Дело #1979 (страница 7)
— Ты хорошо смотришь, — сказал он. Не с теплотой — просто констатировал. Так же, как утром констатировал, что я пришёл рано. — Это полезно.
Ушёл. Я сидел ещё минут десять, перечитывал бумаги, потом собрался и тоже пошёл.
На улице было уже темно — в сентябре темнеет рано. Я шёл по проспекту Ленина, поднял воротник, сунул руки в карманы кителя. Ботинки постукивали по асфальту — не мои ботинки, в смысле, не те, которые я выбрал бы сам, но других не было.
Думал о Котове. О Пименове. О трёх кражах в Заречном районе.
Думал о Зое — первый раз за день, и почувствовал что-то неприятное: не острое горе, а тупую, фоновую боль. Она там, в другом времени, в другой жизни. Маша там. Они, наверное, уже знают про аварию на МКАДе. Белый «Хавал», правый ряд, пятница вечером. Что там осталось от машины — я не знал. Что там осталось от меня — тоже не знал.
Странно думать о своей смерти в прошедшем времени.
Я остановился у витрины хозяйственного магазина — там в окне стояли кастрюли, тазы, всякая утварь. Посмотрел на своё отражение в стекле. Молодое незнакомое лицо смотрело обратно. Я уже привыкал к нему — за день привык, как привыкают к новой квартире: сначала всё не то, потом просто квартира.
Пошёл дальше.
В коммуналке в коридоре горел свет.
Я снял китель в своей комнате, повесил на спинку стула, переоделся в гражданское — брюки, рубашка. Из кухни шёл запах. Хороший запах — жареный лук и что-то ещё, мясное.
Я вышел в коридор, прошёл на кухню.
Нина Васильевна стояла у плиты. Обернулась, когда я вошёл.
— Пришёл, — сказала она.
— Пришёл.
— Руки мой, садись.
Я помыл руки у раковины, сел за стол. Она поставила передо мной тарелку — котлеты с картошкой, серьёзные, домашние, не столовские. Хлеб. Стакан с компотом.
— Это за что? — спросил я.
Она удивлённо посмотрела на меня.
— Что — за что?
— Ну, котлеты. Вчера гречка, сегодня котлеты.
— Живёшь же, — сказала она, как будто это всё объясняло.
Я помолчал. Потом начал есть. Котлеты были хорошими — с луком, плотные, правильно поджаренные. Я не ел домашней еды давно — в том смысле, что дома не готовил, питался столовой и всякой готовой едой из магазина. Здесь это было невозможно — здесь надо было либо готовить самому, либо вот так. Либо пирожковая на проспекте.
Нина Васильевна убиралась за плитой, потом налила себе чаю, села напротив с чашкой и газетой.
Мы помолчали — хорошо, без напряжения.
— Тяжёлый день? — спросила она, не отрываясь от газеты.
— Средний.
— Значит, тяжёлый, — сказала она. — Когда средний — говорят «нормальный».
Я подумал. Наверное, она была права.
— Видел, как человека с ножевым увозили, — сказал я. — Ничего страшного, жить будет. Но неприятно.
— Первый раз?
— На этой работе — да.
Она кивнула, перевернула страницу газеты.
— Мой муж говорил: к этому не привыкаешь. Привыкаешь делать своё дело несмотря на это. Это разные вещи.
Я перестал жевать.
— Он давно умер? — спросил я.
— Семь лет назад, — сказала она ровно. — За столом, прямо на работе. Инфаркт. — Пауза. — Расследование вёл, большое, полгода. Не закончил.
— Жалеете?
Она подняла голову от газеты, посмотрела на меня.
— О чём?
— Что он занимался этим. Такой работой.
Она подумала — серьёзно, без спешки.
— Нет, — сказала она. — Он любил её. Это было видно. Такие люди — если не делают то, что должны, — они и так умирают. Просто по-другому.
Я смотрел на неё. Она снова смотрела в газету.
— Поешь до конца, — сказала она. — Картошка остынет.
Я доел. Помыл тарелку, поставил на место. Налил себе чаю из чайника, сел обратно.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— У вас кран в ванной нормально работает?
Она удивлённо посмотрела на меня.
— Вроде да. А что?
— Ничего. Просто если что — скажите.
Она смотрела на меня секунду, потом вернулась к газете.
— Скажу.
Мы ещё немного посидели молча. За окном кухни была темнота и редкие фонари. По улице прошёл трамвай — далеко, почти неслышно.
Я думал о барахолке. О ЖЭКе, в который мы пойдём завтра. О Котове, которого отпустили со штрафом. О Горелове, который сказал «ты хорошо смотришь» — просто, без лишнего.
Потом я думал о Маше. Ей было восемь лет. В пятницу вечером, когда я ехал домой, она, наверное, уже спала — она рано ложилась. Может, не спала. Может, смотрела мультики. Я не знал, это меня беспокоило тупо и постоянно, как больной зуб, к которому не хочешь прикасаться языком, но он всё равно там.
— Спокойной ночи, — сказал я, вставая.
— Спокойной ночи, Алёша.
Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову.
Где-то за стеной тихо капал кран — не у меня, у кого-то из соседей. Я лежал и слышал его, и думал, что завтра надо спросить у Нины Васильевны, у кого именно. Может, помогу.
Потом достал из-под матраса тетрадь, раскрыл на той странице, где вчера написал «дела текущие» и оставил пустое место. При свете лампы написал:
Подумал. Добавил:
Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.