Павел Смолин – Дело #1979 (страница 13)
— Пока неизвестно.
— Понятно, — сказал он. — «Пока неизвестно» — это значит убили.
Я не ответил.
— Спасибо, Геннадий.
— Не за что. — Он смотрел в стол. — Нормальный был мужик.
Я вернулся к себе в комнату, сел на кушетку. Достал тетрадь, открыл на новой странице. Написал сверху:
Стакан. Запах. Доктор сказал «нет» — слишком быстро.
Конверт. Три счёта. Г.В.С.
Людмила: «Он боялся Громова».
Геннадий: разговор в кабинете. «Я больше не могу» — «Ты уже можешь и не можешь».
Завтра: Петрович.
Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.
За стеной было тихо. Где-то в конце коридора Геннадий, наверное, допивал своё «Жигулёвское» и думал о нормальном мужике, которого, скорее всего, убили. Нина Васильевна, наверное, читала перед сном — газету или книгу, без разницы.
Я лёг.
Думал о Громове. О человеке, который умеет делать так, что другие люди исчезают или умирают — и всё выглядит правильно. Это особый талант. Редкий. И очень опасный.
Думал о Зое. О том, что сейчас в моём времени пятница, наверное, уже суббота. Маша, скорее всего, у Зои. Они не знают, что я здесь, — они думают, что меня нет вообще.
Это была привычная мысль, она приходила каждый вечер. Я её не гнал и не держал — просто давал побыть и уходить.
Закрыл глаза.
Завтра Петрович. Завтра Савельева из прокуратуры.
Посмотрим, что за человек.
Глава 4
Субботник назначили на воскресенье.
Это меня немного удивило — суббота была бы логичнее, она так и называется, суббота. Но Горелов объяснил за утренним чаем в пятницу, что в этом месяце субботник перенесли на воскресенье, потому что в субботу у Нечаева какое-то совещание в управлении. Советская логика: совещание важнее, субботник подождёт до воскресенья.
— Форма обязательна? — спросил я.
— Рабочая одежда. Форму не надо.
— Хорошо.
— И не опаздывай. Нечаев это не любит.
Я не опоздал. Пришёл в горотдел в восемь, как и все. Нас было человек двенадцать — весь наличный состав плюс несколько человек из соседнего отдела, которых приписали для объёма. Нечаев стоял у ворот в синей рабочей куртке, с видом человека, которому это занятие не нравится, но который понимает его необходимость.
— По машинам, — сказал он. — Едем на Кирова, пятнадцать. Там забор красить. Два часа работы, потом свободны.
Забор на Кирова, пятнадцать оказался длинным — метров тридцать, деревянный, крашенный когда-то в зелёный, но давно облупившийся. Нам выдали кисти и вёдра с краской — той же зелёной. Я взял кисть, подошёл к своей секции, начал красить.
Работа была бессмысленной и успокаивающей одновременно. Мазок, ещё мазок. Краска ложилась на старое дерево ровно, пахла чем-то химическим и знакомым. Рядом Петрухин красил молча, с таким сосредоточенным видом, будто это было важнейшее задание в его жизни.
Я красил и смотрел по сторонам.
Осень в этом городе была такой же, как везде в средней полосе — серой, влажной, с запахом мокрых листьев и дыма. По улице Кирова изредка проезжали машины. Прохожие оглядывались на нас без особого интереса: люди красят забор, обычное дело.
Я не сразу заметил Зимина.
Он появился со стороны парка — в пальто, с папкой под мышкой, шёл по тротуару. Увидел нашу компанию, замедлил шаг. Потом подошёл к Нечаеву, поздоровался. Они поговорили о чём-то минуту-две — я был далеко, не слышал. Потом Нечаев ему что-то показал, Зимин кивнул и пошёл дальше.
Но перед этим — на долю секунды — посмотрел в мою сторону.
Не на меня конкретно. На нашу группу. Взгляд скользящий, ленивый, как у человека, который просто смотрит по сторонам. Но я видел, как он остановился на мне на долю секунды дольше, чем на остальных.
Может, показалось.
Я вернулся к забору.
— Кто это? — спросил я у Петрухина, кивнув в сторону удаляющегося Зимина.
— Зимин? — Петрухин пожал плечами. — Из горисполкома. Иногда заходит к Нечаеву. По делам, наверное.
— Часто заходит?
— Не знаю. Я его несколько раз видел.
Я кивнул. Продолжил красить. Думал о взгляде — долю секунды дольше, чем нужно.
Может, показалось. Но у меня было правило: если кажется — значит, не показалось. Двенадцать лет оперативной работы вырабатывают это как рефлекс.
В одиннадцать нас отпустили. Я пошёл домой пешком, переоделся, выпил чаю на кухне — Нина Васильевна была в комнате, за закрытой дверью — и к двенадцати был в горотделе.
Там уже ждал Горелов.
— Из прокуратуры придут в час, — сказал он. — Савельева.
— Знаю. Ты сказал в пятницу.
— Я говорю, чтобы ты был здесь.
— Я здесь.
Горелов посмотрел на меня — с тем выражением, которое я у него уже изучил: оценивающим, без лишнего.
— Конверт у меня в сейфе, — сказал он тихо. — Ей не говорим пока.
— Почему?
— Потому что не знаем, кто она и как работает. Сначала смотрим.
Это было разумно. Я кивнул.
— Хорошо.
Мы ждали. Горелов занялся бумагами. Я сидел за своим столом и перечитывал заметки в тетради — ту, которую держал в ящике стола, не под матрасом. В ней были рабочие записи, ничего опасного: даты, имена, детали по текущим делам.
Савельева пришла в пятнадцать минут второго — не в час, как договаривались. Это я отметил: либо занята, либо ценит своё время больше чужого. Оба варианта что-то говорили о человеке.
Она вошла без стука — открыла дверь, оглядела кабинет быстро. Лет тридцати — тридцати двух. Худощавая, в тёмно-синем костюме, с папкой. Тёмные волосы убраны строго. Лицо — не красивое и не некрасивое, из тех лиц, которые запоминают не сразу, но потом не забывают. Умное лицо.
— Горелов? — спросила она.
— Я, — сказал Горелов, вставая. — Присаживайтесь.
Она села, положила папку на стол, открыла. Посмотрела на меня.
— Это кто?
— Воронов, — сказал Горелов. — Мой сотрудник.