Павел Смолин – Дело #1979 (страница 12)

Из отдела я вышел в начале седьмого. Темнело рано — в конце сентября так бывает, небо гасло уже в шесть. Я шёл по улице, поднял воротник. Думал о Людмиле Кравцовой — о том, что она пять лет любила человека, которого убили. Может быть. Скорее всего.

Думал о конверте в ящике Горелова. О Петровиче, которого мы найдём завтра. О Громове, который красивый и снисходительный, и у которого, по словам Митрича, пять лет назад исчез человек.

Думал о том, что я лейтенант первого месяца службы и что у меня нет ни криминалистической базы, ни экспертизы, ни нормального способа запросить данные по счетам. У меня есть ноги, голова и Горелов, который решил мне доверять — пока.

Этого должно хватить.

Или нет. Посмотрим.

В коридоре коммуналки горел свет. Из кухни шёл запах — что-то жаренное, с луком.

Нина Васильевна стояла у плиты. Обернулась.

— Пришёл.

— Пришёл.

— Картошка с грибами. Садись.

Я снял китель в своей комнате, умылся, вышел на кухню. Сел. Она поставила тарелку, хлеб, соль. Налила себе чаю.

— Устал?

— Нормально.

— Нормально — это устал, — сказала она, не в первый раз.

Я посмотрел на неё.

— Вы про завод «Красный металлург» что-нибудь знаете? Ваш муж там работал?

— В пятидесятых, — сказала она. — Недолго. Потом перешёл в другое место. — Помолчала. — А что?

— Так, работа.

— Понятно. — Она взяла чашку. — Хороший был завод при Сталине. Строгий, но справедливый — я имею в виду порядок. Сейчас говорят разное. Геннадий — вон, сосед наш — он там работает, слесарь. Говорит, воруют. Начальство.

— Кто именно говорит?

— Ну, Геннадий. — Она пожала плечами. — Он пьёт, правда. Но не выдумывает. Если говорит — значит, слышал.

— Геннадий сейчас дома?

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Наверное. Он обычно после смены домой идёт. — Пауза. — Ты есть сначала.

Я ел. Картошка с грибами была хорошей — простая, домашняя, без лишнего. За окном было совсем темно, в стекле отражалась кухня: жёлтый свет лампы, клеёнка в цветочек, Нина Васильевна с чашкой.

— У вас батарея греет? — спросил я между делом.

— Пока да. К ноябрю обычно начинает хуже.

— Скажите, если что.

Она посмотрела на меня.

— Ты каждый раз спрашиваешь про что-нибудь, что починить.

— Ну, — сказал я.

— Это хорошо, — сказала она просто. — Просто странно немного. Обычно молодые не замечают таких вещей.

— Привычка, — сказал я.

— К чему?

— Замечать.

Она кивнула, как будто это что-то объясняло. Может, объясняло.

Я доел, помыл тарелку. Спросил, в какой комнате Геннадий, — она показала. Я постучал.

Геннадий оказался мужиком лет пятидесяти, крупным, с медленными движениями. Открыл дверь, посмотрел на форму.

— Чего?

— Поговорить, если не против.

— Я ничего не делал.

— Знаю. Я не по этому.

Он посторонился неохотно. Я вошёл. В комнате пахло табаком и чем-то кислым — не сильно, просто фоново. На столе стояла початая бутылка «Жигулёвского».

— Вы на «Красном металлурге» работаете?

— Ну.

— Слесарь?

— Ну.

— Что за человек был Савченко?

Геннадий помолчал. Потом сел на стул, взял бутылку, посмотрел на меня.

— Пить будешь?

— Нет, спасибо.

— Я буду. — Он отпил. — Савченко нормальный был мужик. Инженер настоящий, дело знал. Только в последний год сам не свой ходил. Нервный.

— Из-за чего?

— Не знаю из-за чего. Слухи разные. — Геннадий поставил бутылку. — Говорили, что он с Громовым не поладил. Громов этот — он куратор от горкома. Ходит раз в месяц, смотрит. Все его боятся, он это знает и любит.

— Не поладил — это как?

— Ну... — Геннадий поскрёб затылок. — Слышал я разговор. Случайно, я в коридоре был, а они в кабинете. Дверь не до конца закрыта. Савченко говорил: «Я больше не могу». А Громов ему: «Ты уже можешь и не можешь». — Он помолчал. — Не знаю, что это значит. Но после этого Савченко совсем плохой стал.

— Когда это было?

— Месяца два назад, может.

— Геннадий, — сказал я. — Вы кому-нибудь ещё это рассказывали?

Он посмотрел на меня с пониманием.

— Нет.

— Правильно. И не рассказывайте.

Он кивнул. Взял бутылку снова.

— Савченко убили? — спросил он тихо.

Я смотрел на него.