Павел Склифосовский – Процветание 2.0 (страница 1)

Павел Склифосовский

Процветание 2.0

КНИГА «ПРОЦВЕТАНИЕ»

Пролог «Город, который пахнет ржавчиной»

Глава 1.0

Ментор просыпается в пять утра. Не от солнца — от гудков.

Грузовики идут с промзоны, громыхают по разбитой трассе, везут непонятно что и непонятно куда. К шести встают пенсионеры, шаркают к остановкам, совсем не глядя под ноги. К семи просыпаются собаки, и тогда начинается вой — бесконечный, тоскливый, как будто они тоже знают, что этот город уже никто не спасёт.

Я вырос в этом вое. Привык.

Ментор — не то место, где снимают открытки. Трёхэтажные хрущёвки, почерневшие от времени, гаражи-ракушки вдоль каждой второй улицы. Весной здесь потоп — ливнёвки не справляются, вода стоит по колено. Зимой — смог от старых котельных.

Но я люблю этот город. Не за красоту. За то, что он меня сделал.

Моя мать работала на хлебозаводе. Отец — водителем на бетономешалке, пока не запил окончательно. Я помню его запах — перегар и мазут. Помню, как он кричал по ночам, когда ему снилась война. Он воевал ещё в Афгане, потом в Чечне. Вернулся другим. Или не вернулся вовсе, а приехал пустая оболочка, которую заполнила водка.

Я ушёл из дома в семнадцать. Не сбежал — ушёл. Поступил в полицейскую академию, потому что это давало общежитие и хоть какую-то форму. А ещё — потому что однажды, когда я был маленький, ко мне подошёл участковый. Мой отец лежал в луже собственной блевотины, а этот дядька в кителе поднял его, усадил в машину и отвёз вытрезвлять. Не смотрел с презрением. Сказал мне: «Вырастешь — приходи. Такие, как ты, нужны».

Я пришёл.

Три года на патрульно-постовой службе. Смена за сменой — драки, пьяные, кражи, семейные скандалы. Город, который я любил, показывал своё грязное нутро. Но я держался. Потом перевод в спецотряд — элита. Нас называли «чистильщиками». Самые опасные вызовы, самые отмороженные преступники.

Там я и встретил Алину.

Первый раз я обратил на неё внимание на стрельбище. Она положила три пули в «яблочко» с двадцати метров, даже не прицеливаясь. Инструктор сказал: «Прирождённый снайпер». Она поправила хвост, надела солнцезащитные очки и ответила: «Прирождённый? Нет. Я просто ненавижу мазать».

Её отец был ветераном. Не таким, как мой — не битым и не пьющим. Он был из тех, кто после войны выгорает изнутри. Тихий, замкнутый, он прожил ещё десять лет, а потом повесился в гараже. Алина найшла его. Ей было шестнадцать.

Она пошла в полицию, чтобы понять — почему. Почему отец, который столько выдержал, не смог выдержать мирной жизни? Почему он выбрал верёвку, а не её, не мать, не покой? Она до сих пор не знает ответа. Но ищет. В каждом деле, в каждом выстреле, в каждом разговоре со мной.

Мы стали напарниками два года назад. Сначала я сомневался — девчонка, двадцать пять лет, что она умеет? Она быстро развеяла мои сомнения. В первой же совместной облаве на наркопритон она прикрыла меня так, что я даже не понял, откуда прилетела пуля. А потом сказала: «Смотри в оба, старик». Мне было тридцать пять, не старик, но я промолчал.

Между нами ничего нет. В смысле — того, о чём обычно думают. Мы не спим вместе, не ходим на свидания, не говорим о любви. Но она знает, что у меня болит правое плечо после старой пули, а я знаю, что она боится темноты — не темноты, а того, что в ней может быть. Мы дежурим вместе, пьём кофе из одного термоса, иногда смеёмся над дурацкими мемами. И каждый из нас знает: в перестрелке я прикрою её, а она — меня.

Этого достаточно.

Или нет.

Иногда, когда она засыпает в машине на дежурстве, я смотрю на её спокойное лицо и думаю: «Что, если?» Но ответа нет. И лучше не искать. Потому что, если найти ответ, придётся что-то делать. А делать что-то страшно. Страшнее, чем брать заложников.

Сегодня обычная ночь. Обычный патруль.

Мы сидим в машине на парковке у круглосуточной забегаловки. Я жую хот-дог, Алина — свой. Рация молчит уже час. Диспетчер не вызывает, коллеги не докладывают. Странно. Обычно в это время всегда есть какая-то движуха — пьяная драка, кража из магазина, семейные разборки. А тут — тишина. Будто город вымер.

— Коля, ты это ощущаешь? — спрашивает Алина.

— Что именно?

— Тишину. Не ту, когда все спят. А ту, когда все чего-то ждут.

Я ничего не говорю. Она права. В воздухе прямо чувствуется что-то тяжёлое, как перед грозой, но небо чистое-чистое, звёзды видны. Только звёзды сегодня какие-то бледноватые. Или мне просто кажется.

Алина открывает бардачок, достаёт потрёпанную чёрную книгу.

— Опять ты эту ерунду читаешь, — фыркает она.

— Это не ерунда. Это... инструкция по эксплуатации человека.

— Ты правда в это веришь? В то, что человек — сам себе бог?

Я забираю книгу, кладу обратно в бардачок.

— Я верю, что никто мне не поможет, кроме меня. А книги... они просто помогают не забывать, что я — главный.

Алина молчит. Потом:

— Хорошая философия. Для хороших времён.

— А для плохих?

— Для плохих... — она сжимает руль. — Для плохих надо кого-то, кто верит в тебя.

Я не отвечаю.

Алина откусывает хот-дог, жуёт, смотрит в лобовое стекло. На губе — вишнёвый след помады. Тот самый, дешёвый, из супермаркета. Я смотрю на этот след и думаю: «Когда всё это кончится, я куплю ей нормальную помаду. В отдельном магазине».

— Коля, ты опять пялишься, — говорит она, не оборачиваясь.

— Ничего. Просто задумался.

Она усмехается. Мы едим дальше.

В забегаловке один посетитель — он дремлет над тарелкой картошки фри. Продавец, дядя Сэм, стоит у окна и смотрит на нас. Не моргает.

— Он сегодня странный, — говорю я.

— Он всегда странный.

— Нет. Сегодня ещё страннее, чем обычно.

Минут через десять мы собираемся уезжать. Я выбрасываю мусор и иду к машине. Замечаю: дядя Сэм всё ещё стоит у окна. Смотрит на нас. И не моргает.

— Алина, — говорю я, усаживаясь на пассажирское место. — Ты это видишь?

— Вижу. Он уже десять минут так стоит.

— Может, ему плохо?

— Коля, да он всегда так стоит.

— Нет. Раньше он уходил в подсобку. Или телевизор смотрел. А теперь — просто смотрит на нас.

Она пожимает плечами. Я завожу двигатель, и мы выезжаем с парковки. В зеркале заднего вида дядя Сэм всё ещё там стоит. Его силуэт потихоньку растворяется в темноте.

Мы едем по Центральной улице. Рация по-прежнему молчит. Фонари мигают жёлтым.

— Алина, — говорю я. — А где тот чувак, который спал в закусочной?

— Какой?

— Ну, тот мужик, который сидел над картошкой и клевал носом.

— Не помню. Может, ушёл.

Я прокручиваю это в голове: когда мы заходили, я видел его — он сидел в углу, уткнувшись лицом в тарелку. Когда выходили — его уже не было. Или я просто не заметил.

Странно.

В участке нас встречает Дмитрий Кулаков. Мы зовём его Димой. Ему под шестьдесят, но держится он так, словно ему сорок. Сухой, поджарый, с седыми висками и неизменной фляжкой в кармане. Говорит, что там чай. Мы делаем вид, что верим.

— Ну что, молодёжь, — говорит он, не отрываясь от монитора. — Как там на улицах?

— Тишина, — отвечаю я.

— Плохо. Тишина — это всегда к беде.

Он поворачивается, и я вижу его лицо — морщинистое, уставшее, но глаза живые, цепкие.