Павел Шушканов – Нулевая отметка (страница 7)
– У вас красивый дом, Герман Маркович, – дежурно сказал я. На самом деле красивым он не был. Дом дышал стариной и пылью. И мебель, которая еще полвека назад могла считаться антикварной, наполняла большие залы с высокими потолками благородством, но отнюдь не уютом. То же касалось и тяжелых штор на резных гардинах под потолок, и очень старых обоев, плотных, знавших сотни прикосновений. Пол местами устилал паркет, еще не рассохшийся и ровный, но не чищенный уже много лет.
– Дом старый, – старик снова загремел ключами, – немецкий. До депортации в сорок шестом тут жила богатая немецкая семья, а потом переехал мой дед с семьей и сестрами. Они ничего не меняли тут, не перестраивали, только разделили одну комнату на две спальни. Даже мебель осталась от прежних хозяев. Скажу, что моему деду очень повезло.
– А картины?
– Их нашли позже, в пятидесятые, во время ремонта. В стене была замурованная ниша, а в ней свернутые в трубочку полотна. Дед полагал, что они ничего не стоят, и хотел было выкинуть. Сохранила его сестра, заказала рамы и повесила тут, в своей спальне.
Я поискал глазами картины, но на стенах висели только пожелтевшие семейные фотографии.
– А где сами картины?
– Минутку. Сейчас отыщем. Может, Денис куда подевал…
Присутствия в доме другого жильца абсолютно не чувствовалось, на него намекали разве что грязные кроссовки в прихожей и забытая на комоде зарядка от телефона.
Герман Маркович указал в сторону второго этажа и поставил на лакированный столик уже пустую чашку. Я все еще поцеживал горячий и несладкий чай, попутно решая, прилично ли будет взять его с собой.
– Пойдемте. Видимо, они на втором. В прошлом году племянник пытался продать, экспертизу даже заказывал, но оказалось, что они действительно ничего не стоят. Неизвестный художник, и не такие уж старинные работы, как сначала показалось. Да и содержание так себе. В общем, сейчас сами все увидите.
Старик остановился на середине лестницы, пристально посмотрел на меня и улыбнулся, обнажив неестественно ровные зубы.
– Не понимаю, зачем они вам.
– Коллекционер, – непринужденно-фальшиво сказал я. – Как раз и собираю работы неизвестных художников. Можете считать это причудой.
– Отчего же, вот мой дед собирал этикетки от спичечных коробков. Так и припрятал их где-то в доме перед смертью. Сгнили уж, наверное.
Он пошел дальше, шурша халатом.
– Неизвестных художников, говорите? Специалист сказал – двадцатый век, первая половина. Значит, это точно то, что вам нужно. Скажу вам так – работ более неизвестного художника вы не найдете во всей Калининградской области.
– А результаты экспертизы сохранились?
Старик засмеялся.
– Что вы, они полетели в мусор вместе с картинами. Вот только картины я вставил обратно в рамочки и повесил на стенку к тетке, где висели. Тут их место.
– И все же потом решили продать?
– Племянник решил. – Старик снова впился в меня глазами. – И дом продаст, как только найдет достойного покупателя. Но я не против. Давно пора переехать куда-нибудь, где в стенах поменьше трещин, а в подвале никто не шуршит. А картины… Да знаете, не так уж и нравятся они мне.
На втором этаже было больше света. Большие окна впускали сюда пасмурное утро, а шторы отсутствовали вовсе.
Справа от лестницы я увидел две наглухо закрытые двери. Слева еще одну, приоткрытую. Оттуда слышался приглушенный шум от радио или, может быть, старого телевизора.
Старик снова выудил из кармана связку ключей и начал по очереди подбирать их к замку.
Белая дверь с облезлой краской. Чуть ниже замочной скважины глубокие царапины в дереве, словно от когтей собаки. На косяке успела нарасти тонкая паутина.
– Комната тетки, – объяснил старик. – Когда дом пустовал, я сюда вообще не заходил, разве что проверить окна после грозы. Денис, думаю, старые комнаты тоже не жалует. Живет в своей мансарде с видом на море. Раз в неделю чаю попить заходит.
Замок наконец поддался, и старик распахнул дверь. Из глубины комнаты потянуло затхлым воздухом, запахом старых вещей и пыли.
– Прошу.
Комната была небольшой, но с высоким потолком и огромным, наглухо запечатанным окном с грязными стеклами. Тут стоял старинный комод, шкаф, железная кровать, , впрочем аккуратно, застеленная, и деревянный стул у окна.
– Ну вот, собственно, и они. Закрыл от солнца и пыли.
Герман Маркович стянул покрывала с двух картин, прибитых к оклеенной синими некрасивыми обоями стене между шкафом и дверью.
– Смотрите.
Герман Маркович, позвякивая ключами, засеменил в свою комнату с телевизором (или радио).
Картины смотрели прямо на меня. Сомнений не было, та же рука и та же кисть. И темно-синее глубокое небо. Дом на высоком холме. Одну его часть освещает солнце, пробившееся через тучи, а другую по крупицам уносит ветер за горизонт.
– Вроде бы картина как картина, а пугает, – сказал вернувшийся Герман Маркович. Он погладил сухой рукой раму. – Что-то в ней не так, но не могу понять, что именно. Вроде бы все обычно – дом, небо… Но смотрю – и жуть берет. Если не испугались, покупайте и забирайте ее отсюда. В Москву или еще куда подальше отсюда.
Я промолчал. Герман Маркович присел на скрипучий стул.
– Она, наверное, старше дома. Во всяком случае, ей повезло больше. Лучше сохранилась. Хотя могла отправиться на растопку. Тут же заселяли народ не по плану, просто приезжали люди в вагонах и забирали любой понравившийся дом. Этот достался семье школьного учителя, потому многое уцелело. Особенно картины. Они висели в гостиной, когда мы выкупили этот дом в девяносто втором у дальней тетки по отцовской линии, – он посмотрел на меня, словно ожидал вопроса. – Да, я тут уже больше четверти века. Жили большой семьей – дом-то тоже большой. Я, брат с женой и мама. Потом Денис родился. Вроде бы как радостное событие, но после этого все под откос пошло. Мама умерла, жена брата собрала вещи, взяла Дениса и уехала. Может, характерами не сошлись – она ведь намного моложе была. Может, из-за денег. В общем, брат долго пил. Все с картиной разговаривал. Денис приехал, когда его уже не стало. С мамой он не ужился, зато на отца похож один в один и лицом, и характером. А я что… Я рад.
Мы некоторое время молчали, любуясь картиной.
– Забираете? – неожиданно спросил Герман Маркович.
– Наверное, нужно Дениса дождаться.
Старик кивнул.
– Да, так правильно, но не знаю, когда будет. Не знаю.
Он развел руками и снова уставился на картину. Картина казалась совсем новой на фоне старых обоев.
– А надолго вы вообще приехали?
– На несколько дней. Хотел пройтись по местным лавкам и магазинчикам, поискать интересные работы. Как мне кажется, моя коллекция почти собрана, но я втянулся, и теперь душа требует новых поисков.
– Понимаю, – Герман Маркович выудил из кармана связку, отцепил один ключ и вручил мне. – Побудьте тут сколько нужно, подумайте. С картиной поговорите. Иногда кажется, что она действительно говорит. Потом запрете – оставьте ключ под вазой за дверью. А я пойду к себе.
Я неловко принял колечко с бронзовым ключом.
– А вдруг я что-нибудь ценное вынесу и убегу?
Старик отмахнулся.
– Тут ценного ничего нет. Да и бежать отсюда некуда.
Прозвучало зловеще.
– А если Денис вернется?
– Вернется до ночи – приходите на ужин. А если позже, тогда сами. Да можете хоть ночевать остаться. Но спать, если что, лучше внизу – тут ночью сквозняки.
Он поднялся и неспешно побрел вниз. Его шаркающие шаги еще некоторое время были слышны на лестнице, потом скрипнула дверь и стало тихо.
Я присел на кровать и шумно выдохнул. Я не верил своему счастью. Вот так случайно, по первому попавшемуся объявлению, найти недостающую часть коллекции – редкая удача. Перед моим отъездом дед скептически смотрел на мой рюкзак, но, как мне показалось, в его глазах блеснула тень уважения. Скорее даже не тень, ее призрак.
Все три полотна! Но могли сохраниться наброски, черновики. Эта, в сущности, пустая затея не давала мне покоя. Но стоило пройтись и осмотреть стены. Может быть, что-то руки той же художницы висело где-нибудь в уголке. Я поймал себя на мысли, что начинаю входить в роль заправского искусствоведа. Может, попробовать себя в этом? И дед будет в очередной раз недоволен.
Дом был чужим. Я спустился вниз и постоял под лестницей, а он нависал надо мной громадой стен и веков. Под штукатуркой стен была замурована сама история, как мне казалось. Свет пробивался сквозь грязное окно, выхватывал из темноты контуры мебели, но тени копошились в пыльных углах, норовя выскочить, едва стемнеет, и наполнить дом мраком и шорохами старого дома. Мне стало жутко, и я вышел во двор.
Маленькая дверь, наглухо запертая, выходила в георгиновый садик. Рядом окошко с геранью. Эту же дверь я видел за кладовкой. Значит, окно выходило на кухню. Подпрыгнуть и посмотреть я не смог – слишком высоко.
Я обошел дом и вернулся к входной двери. Немного постоял на пороге. С моря надвигались тучи, ветер стал заметно сильнее.
Ориентироваться в доме оказалось делом непростым. Он все больше походил на лабиринт, чем на уютное и просторное жилье. В комнате с картинами было жутковато и к тому же перегорела лампочка. Спальня Германа Марковича уже оказалась заперта изнутри.
Уезжать домой и потом снова возвращаться не хотелось, и я решил остаться и дождаться этого самого Дениса – владельца картины. В конце концов, меня пока отсюда никто не прогонял. К счастью, ноутбук с собой, можно заняться делами, пока тянется время.