Павел Шумилкин – Выживший: новая реальность (страница 10)

Он открыл дверь своим ключом. В комнате пахло едой — она оставила что-то в кастрюле на плите, накрытое тарелкой. И ее запахом. Тем самым, простым и человеческим.

Он сбросил мокрые, грязные ботинки, снял куртку, превратившуюся в жесткую корку от грязи и пота. Рубаху с бинтом отрывать не стал. Прошел в темноте к койке и рухнул на нее, не раздеваясь дальше.

Темнота и тишина комнаты обрушились на него, и тут же, как только он закрыл глаза, перед ним вспыхнули желтые огни в темноте, заскрипела лестница под когтями, завыл ветер в ребрах ржавой башни. Он ворочался, стискивая зубы, пытаясь загнать кошмар обратно в подсознание.

Свет. Сначала он подумал, что это прожектор с вышки бьет ему в лицо. Но свет был мягким, рассеянным — утреннее солнце, пробивавшееся через грязное окно. Джек открыл глаза. Тело ломило так, будто его переехал «Броня». Каждый мускул, каждая кость кричала о перенапряжении.

И тогда он увидел ее. Оливия сидела на краю койки, смотрела на него. Ее лицо было бледным, губы плотно сжаты. Но не от гнева или упрека. В ее глазах читался шок, смешанный с таким глубоким, острым облегчением, что от этого взгляда у Джека внутри все перевернулось.

— Привет, — хрипло выдавил он.

Она не ответила. Ее пальцы, холодные, коснулись его лба, провели по щеке, задержались на губах, запекшихся от жажды и напряжения. Потом ее взгляд скользнул вниз, к его груди, где через мокрую ткань рубахи проступало пятно от бинта и скотча.

— Вставать нельзя, — сказала она наконец, и ее голос был тихим, но таким же твердым, как сталь. — Лежи.

Она встала и через минуту вернулась с миской теплой каши — той самой, что оставила вчера. Села рядом и, не спрашивая, поднесла ложку к его губам. Он хотел возразить, сказать, что сам справится, но сил даже на то, чтобы поднять руку, не было. Он позволил ей кормить себя, глотая безвкусную массу, чувствуя, как тепло еды медленно растекается по ледяному внутри.

Осторожно, смочив тряпку в теплой воде, она отклеила скотч и сняла пропитанный сукровицей бинт. Рана была неглубокой, но края воспалились, покраснели. Она промыла ее тем же спиртовым раствором, что использовал он, но сделала это тщательнее, безжалостно вычищая возможную грязь. Он стиснул зубы, чтобы не застонать.

— Идиот, — прошептала она, сосредоточенно работая. — В санчасть надо было сразу.

— Доклад… — пробормотал он.

— Доклад подождет. Или нет. — Она закончила обработку, наложила свежий, чистый бинт из их скудного запаса и закрепила его. Потом посмотрела ему прямо в глаза. — Сейчас встаешь. Надеваешь чистое. И идешь в санчасть. Пусть посмотрят. Потом — в штаб. Понял?

Это был не вопрос. Это был приказ. И в нем была такая забота, такая бескомпромиссная воля к тому, чтобы он жил, что он мог только покорно кивнуть.

Она помогла ему одеться в чистую, хоть и поношенную одежду, нашла ему еще одну, менее рваную куртку. Когда он, шатаясь, вышел из квартиры, она не пошла за ним. У нее была своя смена. Но он знал, что она будет ждать.

В санчасти — бывшей школьной медсестре и бывшему хирургу-травматологу, которые теперь творили чудеса с бинтами и йодом — его осмотрели. Констатировали, что заражения, скорее всего, нет, но воспаление есть. Выдали таблетки антибиотика и велели приходить на перевязку. Отношение было уважительным, но без лишних слов. Они видели таких, как он, часто.

Из санчасти он отправился в штаб. Чувствовал себя чуть лучше, но пустота внутри оставалась.

В приёмной штаба, у входа, ютился маленький шаткий столик, заваленный бумагами: старые накладные, обрывки карт, пустые бланки. Повсюду — пятна засохшего кофе, пара пустых кружек с коричневыми разводами на дне. Рядом — табуретка с покосившимися ножками, которую вечно норовил перевернуть. Джек опустился на неё, взял со стола огрызок карандаша и единственный более-менее чистый лист, какой смог отыскать.

Рука дрожала, но он заставил себя писать. Не подробно — только суть. Маршрут: ориентиры, старый поселок, водонапорная башня. Координаты. Состояние тел разведчиков — двое у основания башни, обглоданы, один в баке, изуродован. Нападение «быстрых»: стая, координируются, охотятся вместе. Тактика: один отвлекает, другие заходят с флангов. Лагерь незнакомцев — в лощине южнее башни. Пятеро-шестеро, машины, костёр под брезентом. Без опознавательных знаков. Ничего лишнего. Без пафоса.

Карандаш ломался, пришлось точить ножом. Строчки выходили корявыми, но читаемыми. Он перечитал, поправил пару слов и поднялся, держа лист в руке.

В кабинете Горского пахло пережжённым кофе и усталостью. Сержант сидел за столом, изучая какую-то карту. Поднял воспалённые глаза на Джека.

— Доклад? — спросил Горский, принимая лист.

— Здесь всё, — ответил Джек, голос хриплый, безжизненный. — Маршрут, башня, «быстрые». И чужие. Координаты указал.

Сержант пробежал глазами по строчкам, его лицо оставалось каменным. Потом кивнул, отложил лист.

— Ладно. Коэффициент за риск и потерю снаряжения утверждён. Кредиты на твоём счету. Три дня отдыха. Дальше — посмотрим.

Джек кивнул и вышел. Он стоял на крыльце штаба, глядя на серое небо. У него была чистая одежда, обработанная рана, три дня покоя и полный кошелек кредитов. И была она, которая накормила его с ложки, отмыла от адской грязи.

Он не чувствовал триумфа. Чувствовал только глубочайшую, всепоглощающую усталость и странную, щемящую благодарность. Он снова заплатил страшную цену за своё возвращение. Но на этот раз у него было не только пустое место в груди.

Прежде чем идти домой, он заглянул в обменник. Феликс, увидев его, сразу понял — торг здесь неуместен. Джек молча выложил на прилавок кредитные квитанции и назвал, что ему нужно: бутыль самогона, две банки тушёнки, маленький баллончик с газом для плитки и пачку иголок. Феликс кивнул, собрал заказ, и Джек, расплатившись, вышел, чувствуя в руке тяжесть покупок.

Он вернулся в пустую квартиру, но на этот раз тишина в ней не была угрожающей. Она была предвкушающей. Он поставил на стол тяжелую сумку. Из нее он достал не драгоценности старого мира, а новую валюту выживания: пластиковую бутыль с мутной, желтоватой жидкостью — яблочный самогон от одного из умельцев в мастерских; две банки тушенки с еще читаемыми этикетками; маленький баллончик с газом для их плитки и, завернутая в тряпицу, пачка новых, острых иголок — тех самых, дорогих.

На его счету после всех трат оставалось девяносто три кредита. Цифра, которая казалась почти нереальной. Целое состояние. Недели, а может, и месяц спокойной жизни, если не случится чего-то из ряда вон.

Он был рад. Не ликовал, не смеялся. Но внутри, в той самой ледяной пустоте, что оставалась после вылазок, потеплело. Это было ощущение не просто выживания, а маленькой, но значимой победы. Он выстоял. Он принес пользу. Он обеспечил их.

Первым делом он подошел к их маленькой, эмалированной ванне, доставшейся им чудом. Затычка была самодельной, из обрезка резины. Он открыл кран — вода текла тонкой, холодной струйкой, но текла. Он включил плитку, поставил на нее большой чугунный котел, наполненный водой. Тратить газ на такое было безумием с точки зрения выживальщика. Но сегодня он позволил себе это безумие.

Пока вода грелась, он откупорил бутыль с самогоном. Запах ударил в нос — резкий, терпкий, с явными нотами перебродивших яблок и чего-то химического. Он налил немного в металлическую кружку, сделал первый глоток. Жидкость обожгла горло, спустилась в желудок горячим комом. Он закашлялся, и слезы выступили на глазах. Отвратительно. И божественно. Это был не вкус, это было чувство. Чувство того, что он может позволить себе такую роскошь, как отравление собственного организма ради забвения.

Вода нагрелась. Он вылил кипяток в ванну, разбавил холодной. Пар поднялся к потолку, запотело зеркало. Сбросил одежду на пол и осторожно погрузился в горячую воду.

Тело взвыло от боли и блаженства. Мышцы, скованные холодом, напряжением и страхом, начали медленно, нехотя расслабляться. Он откинул голову на холодный край ванны, взял кружку и сигарету.

Он закурил, пуская дым в полуоткрытое окно. Вечерний воздух был холодным, но он не закрывал его — не хотел, чтобы запах табака и самогона въелся в их убежище. Пусть выветривается. Пусть весь Район знает, что у Джека сегодня праздник. Хотя нет, не праздник. Просто передышка.

Он пил маленькими глотками, курил, и смотрел на потолок, где плесень расползалась причудливыми узорами. Мысли текли медленно, вязко, как сам самогон.

Он думал о башне. О том, как близко он был к смерти. Не к быстрой смерти от пули или укуса, а к той, животной, когда тебя рвут на части. Он думал о Мэтью в баке. «Разорван». Это слово не выходило из головы. Что это значит? Просто особенная жестокость «быстрых»? Или что-то еще?

Думал о чужих у костра. Спокойных, организованных. Новая угроза? Или потенциальные союзники? Горский и совет Района будут решать. Его работа была — принести информацию. Он ее принес.

Думал об Оливии. О том, как она кормила его с ложки. Как ее пальцы, твердые и нежные, промывали его рану. Она стала его тылом в самом прямом смысле. Его крепостью внутри крепости. И эта мысль была страшнее и прекраснее любой бандитской засады. Потому что теперь у него было что терять.