Павел Шимуро – Знахарь VII (страница 11)
Хорус стоял впереди. Крепкий мужчина за пятьдесят, с морщинистым обветренным лицом и руками, покрытыми мелкими шрамами от сучьев и ловушечных верёвок. Один из тех, кто ходил с Дреном к мёртвой полосе. Тот самый, у которого побелели и онемели ноги, когда он стоял рядом со вздутием в земле.
Его руки скрещены на груди, подбородок поднят.
— Ты привёл его сюда.
Голос ровный, громкий. Хорус говорил не мне — он говорил толпе, но смотрел на меня.
— Корень, который высосал лес на два километра. Деревья там стоят, как обугленные кости. Земля промёрзла, хотя на дворе лето. Звери ушли. — Он сделал паузу. — И ты стоял перед ним на коленях на виду у всех, и ваши руки пульсировали одинаково.
После его слов площадь погрузилась в давящую тишину. Кристаллы на ближайших стволах мерцали бледно-голубым, и в этом скудном свете лица людей казались вырезанными из серого камня.
Я молчал, хотя мог объяснить, что побег не атаковал деревню, а тянулся к серебру в моей крови. Что мёртвая полоса — это побочный эффект, а не цель. Что субстанция, которую побег вливает в почву, уже оживила мох и траву вокруг себя. Что через неделю зона обогащения дойдёт до мастерской, и каждый настой, каждое лекарство, которое я варю для этих людей, станет эффективнее на пятнадцать процентов или больше.
Но двадцать лет в хирургии научили меня одному — когда пациент кричит от боли, не нужно объяснять ему фармакокинетику морфина. Нужно ввести морфин и подождать, пока подействует, а объяснения потом.
Слова перед толпой, которая боится, превращаются в оправдания. Оправдание — это признание вины. Любой аргумент, который я приведу сейчас, Хорус перевернёт. «Он говорит, что корень полезный? Конечно, он так скажет, ведь он с ним заодно!».
Я стоял и молчал.
— Шестнадцать наших легло от Мора, — продолжал Хорус. — Старый Наро умер. Трёхпалая приходила к воротам. А теперь это. — Он ткнул рукой в сторону ворот, за которыми рос побег. — Сколько ещё? Сколько напастей должно свалиться на деревню, прежде чем мы поймём, что все они начались, когда он здесь появился?
Кто-то в задних рядах буркнул согласно. Женщина с ребёнком подалась ещё дальше. Подросток, стоявший рядом с Киреной, переступил с ноги на ногу и посмотрел на неё, ожидая подсказки, но Кирена молчала.
Я слышал, как за спиной, за частоколом, утренний ветерок шевелит верхушку побега — тихий, сухой звук, похожий на шёпот.
Скрипнула дверь.
Тяжёлые шаги по утоптанной земле.
Аскер вышел из дома старосты.
Лысая голова блестела в свете кристаллов. Массивные плечи развёрнуты. Он прошёл мимо крайних людей в толпе, и они расступились.
Аскер встал между мной и толпой, спиной ко мне, лицом к ним.
— Хорус, — сказал он.
Голос негромкий, ровный.
— Староста.
— Ты ходил к мёртвой полосе с Дреном. Видел мёртвые деревья, мёрзлую землю, пустые корни.
— Видел.
— И ноги твои замёрзли. Побелели пальцы, пришлось растирать.
— Так.
— Это было больно?
Хорус помедлил. Толпа слушала.
— Было, — признал он.
— Хорошо, теперь скажи мне вот что. Две недели назад, когда маяк тянул жилу к поверхности и через тринадцать дней должен был вывернуть наизнанку всё в радиусе тридцати километров, ты об этом знал?
— Ты нам сказал. Лекарь сказал.
— Верно. Лекарь сказал. И Лекарь сварил экран. Четыре с половиной часа стоял над котлом, и его руки стали такими, какие они есть, потому что он знал, что это цена. Маяк молчит. Каскадный резонанс отменён. Мы все живы, потому что он заплатил.
Аскер говорил спокойно, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. Он не жестикулировал, не повышал тон. Стоял, сцепив руки за спиной, и его широкая спина загораживала меня от толпы.
— Мор, который убил шестнадцать наших, — продолжил он. — Кто разработал протокол лечения? Кто остановил заражение колодцев? Кто выходил Обращённых? Лекарь. Трёхпалая, от которой мы три года прятались — кто дал Тареку настой, который позволил убить её? Лекарь. Алли, которая второй месяц учится ходить заново, кто поставил её на ноги? Лекарь.
Он медленно повернул голову к Хорусу.
— А теперь ты хочешь указать ему на дверь, потому что у него серебро под кожей?
Хорус не отступил. Стоял прямо, подбородок поднят, руки скрещены. Упрямый, жилистый мужик, из тех, кого не сдвинуть словами.
— Я не про его руки, — сказал он. — Я про то, что растёт за воротами — оно убило лес, оно здесь. И он его не остановил.
— Он его и не должен останавливать. — Это был Варган.
Он вышел из-за угла мастерской, копьё в правой руке, древко упёрто в землю. Встал справа от Аскера, на полшага позади.
— Я видел полосу, — сказал Варган. — Ходил с Тареком. Деревья мертвы — правда. Земля мёрзлая — правда. Но рядом с побегом мох зелёный. Трава поднялась. Кристаллы горят ярче, чем где-либо в деревне. Полоса — это было по дороге сюда. Побег опустошил подземный канал, чтобы добраться до лекаря. Теперь он на месте, и то, что через него проходит, оживляет почву, а не убивает.
Варган не смотрел на толпу — он смотрел на Хоруса.
— Ты охотник, Хорус. Ты видел, как олень топчет подлесок, когда ищет водопой. Потом он находит ручей и стоит, и трава вокруг него зеленеет, потому что копыта разрыхлили землю. Тот же олень, тот же путь. Вред по дороге, польза в конце.
Хорус разжал руки. Опустил их вдоль тела.
— Красиво говоришь, Варган. Но ты мне скажи: если завтра этот корень вырастет больше? Если через неделю он будет выше меня ростом? Если он пустит ветви? Если из-под земли полезет ещё один?
Варган промолчал. Он не знал ответа. И я не знал.
Тарек встал слева от Аскера. Копьё поперёк груди, лицо спокойное, глаза сощурены. За ним поднялся Нур с рогатиной, занял позицию за плечом Тарека. Горт вышел из мастерской, черепок под мышкой, уголёк между пальцами, как всегда. Он встал рядом с Нуром, и выглядело это нелепо. Худой мальчишка с писчими принадлежностями рядом с вооружёнными охотниками.
Последним вышел Лис.
Палка поперёк груди, обеими руками, на правильной высоте, как учил Тарек. Волосы торчат, под глазами тени от недосыпа, штаны закатаны до колен. Он прошёл мимо меня, встал рядом с Гортом и посмотрел на толпу.
Шесть человек стояли между мной и деревней спинами ко мне, лицами к толпе.
Аскер обвёл взглядом полукруг. Его глаза, светлые и цепкие, задержались на каждом лице ровно столько, сколько нужно, чтобы человек понял, что он замечен.
— Я скажу один раз, — произнёс он. — Лекарь остаётся, побег остаётся. Если через неделю окажется, что корень опасен, тогда решим. Если он полезен, тогда будем пользоваться. Это моё слово как старосты. Кому не подходит — ворота всегда открыты. Но подумайте, куда вы пойдёте. До Каменного Узла шесть дней без лекаря, без настоев, без охраны, и с детьми.
Тишина стояла десять секунд.
Хорус повернулся и ушёл — не оглянулся, не сплюнул, просто повернулся и пошёл к своей хижине. За ним увязалось двое — пожилая женщина с жёстким лицом и молодой парень, которого я пару раз видел у колодца. Остальные стояли ещё полминуты, перетаптываясь, переглядываясь, и начали расходиться по одному, по двое. Женщина с ребёнком ушла последней. На пороге своего дома обернулась и посмотрела на меня — долгий, тяжёлый взгляд, в котором не было ни злости, ни благодарности. Она пыталась решить, кто я.
Я не помог ей с ответом.
Когда площадка перед воротами опустела, Аскер повернулся ко мне. Его лицо оставалось таким же непроницаемым, как всегда.
— Три дня, — сказал он негромко. — Через три дня они придут снова с теми же вопросами. Хорошо бы к тому времени у тебя были ответы, которые можно пощупать.
— Будут.
Он кивнул. Посмотрел на серебряные нити, просвечивающие через ткань перчаток. Его лицо не дрогнуло.
— Неплохие перчатки, — сказал Аскер. — Плотнее бы, чтобы не светилось.
Он развернулся и пошёл к дому старосты.
Варган воткнул копьё в землю и наклонился ко мне.
— Хорус не уймётся, — сказал он тихо. — У него два сына. Он боится за них.
— Я знаю.
— Покажи ему что-нибудь через пару дней. Что-нибудь, от чего его дети будут здоровее. Он практичный мужик, поймёт.
Варган забрал копьё и ушёл, Тарек кивнул мне и пошёл следом, Нур за ним.