Павел Шимуро – Кодекс Магических Зверей 4 (страница 45)

Тем временем я быстро осмотрел шею Пушка. Шерсть примята, кожа в месте, где то и дело тёрлась о горловину, чуть покраснела, но ни ссадин, ни отёка. Пальпация не вызвала болезненной реакции, дыхание ровное.

— Всё в порядке, — сказал я, отступая от стола. — Шея цела, пару часов он на вас подуется, но это нормально — обида у зверей держится дольше боли. К вечеру забудет.

Мужчина часто закивал, от чего у него зашевелилась борода.

— Целитель… даже не знаю, как… Сколько с меня?

— Четыре медных.

Он поспешно полез свободной рукой в кошель на поясе, едва не уронив Пушка, и выложил монеты на край стола.

— И вот ещё что, — я подтолкнул к нему пустой кувшин. — Заберите, а то мало ли придется объяснять, откуда у меня в лавке посуда со следами преступления.

Мужчина хохотнул и подхватил кувшин под мышку.

— Спасибо вам, я-то думал, что придётся посуду разбить, а вы вон как ловко… Я своим расскажу, — добавил он уже у двери. — У нас на улице ещё двое со зверьём мучаются — пришлю, если не против.

— Не против.

Он кивнул головой и вышел. Пушок на его плече бросил на меня обиженный взгляд.

Закрыв дверь, я задвинул засов, постоял секунду, глядя на четыре медяка на столе, и направился во двор.

Глава 20Р

Я стоял на пороге кухни, опершись плечом о косяк, и пытался осознать сюрреализм происходящего во дворе.

Люмин набрался сил и «воскрес» — сначала дернулось ухо, затем лапа, наконец, он приоткрыл глаз и, оценив обстановку, решил, что мирный договор с Брумишем аннулирован.

Бронебрус безмятежно дремал, ничего не подозревая. Зайцелоп поднялся, встряхнулся и вкрадчивой походкой принялся описывать вокруг него широкую восьмерку. Прижатые уши и сосредоточенный вид Люмина были настолько пафосными, что я не удержался и хихикнул.

— Люмин, — негромко позвал я. — Он же тебя может не заметить и просто раздавит.

Зайцелоп проигнорировал предупреждение. На первом круге Брумиш не шелохнулся, на втором лениво приоткрыл глаз, но когда на третьем заходе Люмин проскочил у его носа, бронебрус повернул морду в сторону наглеца.

Зайцелоп тут же плюхнулся на попу с видом, будто его несправедливо засудили на финале мирового первенства. Крох у колодца лишь прикрыл глаза, транслируя: «Я в этом цирке не участвую».

Я невольно улыбнулся, и в этот момент в лавку постучали. Подойдя к двери, спросил, кто там.

— От госпожи Миры, — ответил мужской голос.

Отодвинув засов, увидел на пороге знакомого мужчину.

— Минуту.

Я двинулся во двор, спустился в погреб, взял подготовленный мешочек с кормом и вернулся к двери.

Мужчина молча взял ношу, пересчитал шарики, и отсыпал мне на ладонь девять серебряных.

— До завтра, целитель.

— До завтра.

Он ушёл, а я запер дверь и направился во двор. Когда зашёл на кухню, мой желудок напомнил о себе таким выразительным урчанием, что Люмин даже повернул голову.

Не помешало бы заглянуть к Борку, поесть нормально и заодно предупредить насчёт Элиана.

Я надел куртку, закинул пустой ранец за плечо и выглянул во двор.

— Крох, оставляю их на тебя.

Зверь приоткрыл глаза, моргнул, и вновь закрыл их. Сойдёт за согласие. Люмин подскочил к порогу кухни, но я его затормозил. Зайцелоп обиженно фыркнул и демонстративно отвернулся к грядкам, мол, никуда я с тобой и не собирался, делать мне больше нечего.

Я закрыл лавку на ключ и пошёл в сторону «Свистящего кабана».

Солнце висело низко, цепляясь за края крыш, и длинные тени полосами ложились поперёк улицы. Мимо меня проковыляла женщина с двумя пустыми вёдрами — видимо, к колодцу. Рогатая кошка, сидевшая на крыше, проводила её внимательным взглядом и вернулась к охоте за птичкой.

У соседнего дома сидел плетельщик. Перед ним на низкой скамье возился с мотком грубой пеньки его ученик, мальчишка лет двенадцати. В руках сорванца волокна запутались, от чего результат его трудов больше походил на растрёпанное птичье гнездо.

— Ты мне эту срамоту в руки не суй, — беззлобно произнес мастер. — Ты посмотри, что сплёл? Это не канат, а… я и названия не подберу. Это позор ремесла! Если меня с этим увидят, я со стыда сквозь мостовую провалюсь, на Первый слой. И ты со мной.

Мальчишка сопел, склонив голову.

— И что ты молчишь? Объясни мне, как у тебя правая прядь через две нижние прошла, а левая — через одну? Ты косу когда-нибудь плёл? У сестры не учился?

— У меня нет сестры, —буркнул ученик.

— Значит, у матери! У тётки! Потренировался бы хоть на соседском длинношёрстном звере, в конце концов!

Я прошёл мимо, услышав за спиной:

— Распускай давай и начинай сначала. И не смотри на меня так! Сам тебя в ученики взял, сам и выведу в люди, если надо, за шкирку.

Чуть дальше, на скамейке у стены, сидел старик-латальщик. У него на коленях лежал раскроенный ранец, судя по следам когтей и бурым потёкам, с очень насыщенной историей. Старик орудовал иглой толщиной с гвоздь, а за ней тянулась тяжёлая дуга смолёной нити. Напротив ждал владелец ранца — добытчик с усталым лицом и таким видом, будто штопали его самого.

Вдруг на углу раздался грохот, и из-за поворота выкатился мусорный воз, тяжёлая повозка, в которую впряжён толстошкур. На козлах восседал беззубый старик с лицом, похожим на мятый сапог.

— Целитель, — крикнул он мне, будто знал с детства.

— Добрый вечер, — на всякий случай поздоровался я.

Он широко улыбнулся беззубым ртом и покатил дальше. Я проводил воз взглядом, размышляя о том, что пора бы уже привыкнуть, что люди узнают меня куда чаще, чем я их.

«Свистящий кабан» встретил меня гулом, дымом и запахом тушёного мяса. После свежего вечернего воздуха в зале показалось душно, как в парилке, которую забыли проветрить.

Почти все столы оказались заняты. За одним добытчики кромсали мясо ножами на досках, за другим неспешно играли в кости, за третьим кто-то спал, уронив лоб в сложенные руки. В очаге полыхал огонь, а на вертеле медленно вращалась туша, похожая на свиную.

Я протолкнулся к стойке. Борк стоял, уперев кулаки в полированное дерево, и оглядывал зал, как капитан, следящий за палубой во время шторма. Рядом на высоком табурете дремал пьянчуга, уткнувшись носом в разлитое пенное.

Борк заметил меня раньше, чем я успел помахать. Он дёрнул подбородком в сторону табурета и шлёпнул ладонью по стойке.

— Хрыч. Хрыч, твою бабку. Я говорю — Хрыч!

Пьянчуга вздрогнул, оторвал лицо, и сонно посмотрел на Борка.

— Ну чего?

— Двигай к своим, у меня гость.

— Дык я ж…

— Хрыч.

Он произнёс его имя таким тоном, что я на секунду задумался, не присесть ли мне за соседний стол. Пьянчуга вздохнул, сгрёб свою кружку и поплёлся к столу у стены, где его встретили без особого энтузиазма.

— Садись, — Борк хлопнул по освободившемуся табурету.

Стоило мне устроиться на нем, как Мальвина вынырнула из-за спины Борка, протёрла столешницу, поставила передо мной глиняную миску с густым тёмным варевом, на поверхности которого плавал жир с кольцами лука, и кружку с компотом. Рядом легла толстая краюха белого хлеба.

— Вот так сразу? — мягко улыбнулся я.

— А чего тянуть? Ты ж пожрать пришёл? Так бери, пока дают! — хмыкнул трактирщик.

— Спасибо.

Мальвина улыбнулась мне и ускользнула обратно на кухню. Первая ложка варева провалилось, как вода в сухую землю. Борк подождал, пока я зачерпну вторую, и склонился над стойкой.

— Ну что? Сходил в Котёл?