Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 92)

Эти тянущиеся друг к другу из Киева и Лемберга руки, перехваченные смертельными врагами: одна — Деникиным, а другая — Пилсудским — самая настоящая, шекспировского накала, трагедия так и не сбывшейся мечты о «Злуке», о союзе восточных украинцев с западными. Воды сомкнулись тогда сначала над украинскими республиками, а со временем и над обеими силами-разлучницами.

Сама же УНР не продержалась и двух лет: с января 1918 по ноябрь 1920 года, а если вычесть булаву гетмана Скоропадского, то между апрелем и декабрем 1918 года — всего-то год с небольшим.

Лембергская же декларация Ярослава Стецько от 30 июня 1941 года тем более не в счет. Самопровозгласить, как известно, можно все что угодно! Хоть Херсонскую, хоть Баварскую народную республику!

Так что второй извод украинской государственности — сегодняшняя Республика Украина, состоящая из вчерашней УССР, Украинской советской социалистической республики.

Получив наконец-то — несколько неожиданно и для себя самой — свою свободу и свою самостийность, Украина враз оказалась лицом к лицу со своей географией и нос к носу со своей историей.

С юга, включая остров Змеиный, ее омывало — «самое синее в мире» — Черное море, за которым маячила Турция и в котором торчал Севастополь. С остальных трех сторон — семь сухопутных фронтиров: на востоке и северо-востоке — советский коренник-Россия, на северо-западе и на крайнем юго-западе — две советские пристяжные — Белоруссия и Молдавия с приднестровской и гагаузской занозами, а в раструбе между ними — восточноевропейский соседский квартет — Польша, Чехословакия (Словакия), Венгрия и Румыния.

Не менее удивителен был взгляд и внутрь периметра ее свежих границ. С административно-политической карты бывшей союзной республики сверкнуло крупногарусное одеяло-пространство, волею нескольких кремлевских горцев стачаное на живую нитку из крайне разных и подчас чужеродных латок. Тут и бывшее австро-венгерское Засбручье с внутренним делением на экс-польские[913], экс-румынские и экс-словацкие земли. Тут и советские области, включая козаческую Украину (Донбасс) и, наконец, Крым, который Кравчук так удачно — и так опрометчиво — затвердил отказом от ядерного оружия[914].

Строя себя в постсоветском изводе заново, полиэтничная, многоязычная и слабо-вертикальная Украина сразу же, в 1991-1992 годах, упустила свой золотой шанс на адекватный себе и апробированный формат государственности — конфедерацию «швейцарского» типа с двухпалатным парламентом, трехэтажным кантональным административным делением и, главное, с дружелюбным четырехязычием[915].

Вместо этого она ограничилась автономией Крыма (не обижать же крымских татар еще раз!), но не часто вспоминала об этой республике крепких меньшинств, явно недопонимая, как подыгрывает этим Кремлю и что наступает на унитарные грабли — точно на такие же, на какие и Грузия наступила со своими тремя экс-автономиями, из которых удержать удалось только одну.

Впрочем, аналогичный шанс на пересборку и перезагрузку упустила и сама Россия-коренник, не прислушавшаяся к Андрею Сахарову с его конфедеративным проектом «Европейско-Азиатского Союза»[916]. Последний состоял бы из тех и только из тех регионов, что добровольно объединились бы в такое — всем необходимое — содружество. Это автоматически означало бы и «Гуд бай, империя!», и «Адьё, воинственность!», и нормальную мировую сеть русского мира, ненавязчивую и состоящую из очагов русской культуры, свободных от ресентиментов и фантомных болей.

Но увы: принята была версия Алексеева — Шахрая — Румянцева — версия сильной унитарной пропрезидентской республики. Явно рассчитанная на совершенно конкретного, — при этом весьма слабого, малокультурного, пьющего и стремительно деградирующего — президента-мужика, она не содержала в себе никаких подстраховок от узурпации власти им или его преемником. Как и от перерождения сначала в автократию, а затем в тоталитарный режим и диктатуру.

В итоге все и закончилось конфедерацией, но весьма своеобразной: вторым — по диагонали — узлом самодержавной власти, наряду с Кремлем, стала феодальная деспотия Чечни, в которой живут, правят и заставляют жить других совсем по другим лекалам, уже и не имитируя российские даже для близиру. А если и есть в двуглавой стране тренд политической диффузии, то это скорее чеченизация России.

Вернемся к Украине. Тем недальновиднее поступила она, наступив еще на одни унитарные грабли, причем на самые для любых граждан болезненные — на государственный язык! Крайне важная развилка, которую стране-новичку, стране-подростку, собиравшейся из облезлой Российской империи направить стопы на сияющий запад, в сторону устойчивых демократических институтов и либерального европейского комфорта, умнее было бы не проскакивать.

Это вам не лобио кушать в Грузии, где язык титульной нации и так де-факто доминирующий. Моноэтничной и моноязычной Украина никогда не была, так что языковая толерантность и лингвофедерализм буквально напрашивались: в Киеве до недавних пор больше половины доносящейся на улице речи — русская. То же самое на фронте. Гибкое государственное и официальное многоязычие без аннексий и дискриминаций было бы естественной, компромиссной и, главное, взрослой и европейской опцией. А еще и благородно-красивой — обезоруживающей имперца-соседа, лишающей большую часть его пропаганды рутинной семантической силы.

Конечно, колониальный ресентимент относительно российской языковой политики не мог, несмотря ни на какие коренизации, не давить на украинское общество, но не уподобляться же вчерашнему угнетателю!

Как самые первые, так и самые последние законы Украины о языке[917] вводили для неукраинских языков (для русского в первую очередь!) все новые барьеры и запреты — и не только на коммуникацию в центральных и региональных госорганах, но и на получение среднего образования, на работу СМИ, на издательскую деятельность и т.д. И это в стране, где русский язык как разговорный был распространеннее украинского!

Все это вело к маргинализации национальных меньшинств[918], особенно русских, поставляя тем самым Путину на стол солидную надежду на «хлеб-соль», а его Генштабу и пропагандистам — «казусы белли» на блицкриги[919]. Так и видишь злорадную усмешку Кремля, уже срегенерировавшего в себе железу новой имперскости (не просто сосед, но сосед-метрополия) и заправившего швабру в анус своей внутренней оппозиции. Уже наевшего себе геоглобалистический жирок, но проголодавшегося и жадно облизывающегося в предвкушении какой-нибудь киевской ошибки: «Ага, я же вам говорил...»! И — цап-царап!..

Увы! Гормоны подростковой государственности взбухали на Украине прямо на противоходе российскому стариканству — на геть-стратегеме «Растопчем все имперское, все колониальное, все москальское!». А, стало быть, и на тезисе «Прочь от русского языка!». В результате вместе с фекалиями кремлевского администрирования в черноморский сероводород потекли и ювенильные струи реально общей для двух стран русской культуры. Той высокой культуры, что всходила в Одессе, Киеве, Нежине, Коктебеле и десятках других мест на перегное той внутренней свободы, к которой Государство Российское никакого иного отношения не имела, кроме держимордности и гнобления. Той культуры, от которой и в самой России оставались лишь ручейки, а не реки.

Государственный пубертат — это стремление к политической этнопрофилированности, к одинокому верховенству титульной — теперь уже украинской! — атрибутики и символики надо всеми прочими. У такой акцентировки, у такого «переходного возраста», впрочем, своя осмысленность и свои — весьма глубокие и широкие — корни. Польша, Румыния, Венгрия, Литва, Латвия, Эстония — все они в межвоенное (между Первой и Второй мировыми) время проходили — и довольно болезненно — через подобный «младонацьонализм», и каждую из них в результате «санаций» неизбежно прибивало к институту сильнорукого национального лидера, до боли напоминающего собой не то фюрера, не то дуче[920]. Западноевропейские же интеллектуалы — в пароксизме восторженной наивности — принимали издержки банальной подростковости за щепки и трудности построения молодой украинской нации — и с пеной у рта защищали любые «санации» от самих же себя, но вчерашних. Они же строго следили за тем, чтобы в печать, даже научную, не проникло ни единое слово, уклоняющееся от их нарратива.

Так и в новой, независимой Украине под сладкий стрекот самоопределения и самоутверждения в действительности разыгрывалась яростная борьба за власть и деньги — за право быть или хотя бы слыть новым «царем горы». Недальновидная стратегия разливалась в меха сомнительных тактик, в улюлюкающую пассионарность, в провокаторов и титушек, в коллективного Сашку Бѝлого, победительно учащего всех непонятливых правосекторной демократии в аудиториях мусорных баков.

При этом щирые и ярые националисты большинством в новой Украине никогда не были, а вот наглости и пассионарности им было не занимать. И это не просто наглость и пассионарность! В контексте российско-украинского противостояния, при Путине и Ющенко[921] впервые и открыто принявшего форму противостояния колониально-имперского, оуновский национализм без труда приобрел дополнительную символическую окраску — а с ней и символическую силу! — окраску и силу не банального юношеского шовинизма, а окрыляющего свободолюбия. Но сам по себе такой сплав — свободолюбия с национализмом — чрезвычайно рискован, ибо чреват гражданской войной.