Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 80)

К Судному дню 1962 г. от К. Полонника[771] поступило указание областным уполномоченным принять меры к тому, чтобы руководители иудейских религиозных общин не оказывали никаких почестей единоверцам иностранного происхождения, отказывались от предлагаемых иностранцами подачек, а также к тому, чтобы праздничные богослужения проходили без «особой пышности», поэтому не следует радиофицировать их, приглашать на них квалифицированных певцов-канторов и раввинов из других городов.

К. Полонник считал, что, поскольку его рекомендации безусловны для исполнения руководителями религиозных общин, это должно отрицательно сказаться на посещаемости синагог в дни осенних праздников. Однако действительность внесла свои коррективы. Ситуация вокруг киевской синагоги неожиданно вышла из-под контроля. На Судный день 1962 г., во время визита израильского посла Гекоа, из толпы, собравшейся у синагоги на улице, послышались возгласы о том, что советская власть не дает евреям свободы, ущемляет их права на труд и образование. Собравшиеся стали требовать, чтобы дипломатические представители Израиля активно защищали права евреев.

Это демонстративное проявление недовольства действиями властей сопровождалось традиционными для послевоенного времени репликами, что одной синагоги недостаточно для еврейского населения Киева и необходимо ставить перед органами власти вопрос об открытии еще двух. Многие из участников стихийной манифестации говорили израильтянам о своем желании эмигрировать, возмущались отношением советских органов к проблеме Бабьего Яра.

Поскольку уполномоченный Совета по делам религиозных культов по г. Киеву Шарандак А.Е. полагал, что массовое недовольство евреев Киева, высказанное перед израильтянами, может привести к нежелательным для властей последствиям, он поставил вопрос о закрытии синагоги[772].

Нелишне напомнить, что именно в Киеве — на украинском и на русском языках — выходили самые яркие перлы как антииудаистской пропаганды, в частности книги Трофима Кичко[773], так и антисионистской.

Тут особенно существенно то, что уже в начале 1960-х годов вопросы Бабьего Яра, конфессиональной дискриминации и эмиграции в Израиль сложились в единый кулак — кулак, который советская власть, упрощая, называла «сионизмом». Недаром — уже в 1970-е годы — возникли и закрепились во внутрипартийном документообороте и, отчасти, пропаганде такие странные термины, как «сионистская пропаганда трагедии Бабьего Яра» и «клеветнические измышления сионистов вокруг Бабьего Яра». Довольно точно выразил это же единство и некий М. Марковский из Львова в письме от марта 1974 года, адресованном В. Некрасову (накануне его высылки) и осевшем в госархиве:

Вы собирались писать о Бабьем Яре. Может быть, Вы солидарны с симпатинами Израиля, с требованием о свободном переселении советских евреев в Израиль?[774]

После июня 1967 года, когда Израиль в триумфальной Шестидневной войне разгромил коалицию поддержанных СССР арабских стран, еврейское движение за эмиграцию в Израиль, начинавшееся с песен на идише и иврите, получило мощный дополнительный импульс. По всей стране возникали ульпаны — подпольные кружки по изучению иврита и еврейских традиций: вы — нас не выпускаете, а мы — все равно готовимся к отъезду, и мы — все равно уедем!

Но у боевого триумфа Израиля оказалось неожиданное следствие: вопрос об официальном памятнике в Бабьем Яру снова усох.

Между тем в 1968 году в Киеве зародился объект (точнее, проект объекта), который мог бы претендовать, — хотя бы временно, — на функционал памяти о жертвах Катастрофы. А именно крематорий на Байковом кладбище, спроектированный Милецким, Рыбачук и Мельниченко и пущенный в строй в 1974 году. Прилегающая к нему территория должна была составлять Парк Памяти, зрительной доминантой которого была бы 213-метровая Стена Памяти, сплошь покрытая бетонным барельефами Рыбачук и Мельниченко. В начале 1981 года Стена Памяти была полностью готова, но Киевский горисполком и другие противники Стены добились решения о ее забетонировании: мол, тут городское кладбище, а не Бабий Яр! Инициаторами этого партийного варварства были Владимир Щербицкий и Юрий Ельченко, а исполнителем Ава Милецкий — экс-соавтор Рыбачук и Мельниченко. В мае 1982 года Стена была забетонирована, на что ушел кубокилометр качественного бетона.

В том же 1968 году, когда советская власть вышла из растерянности предыдущего года, она решила перехватить инициативу и — возглавила повестку митинга 29 сентября. Начиная с 1968 года на том же самом месте, где раньше собиралась отказники и интеллигенция, ежегодно стали проводиться казенные мероприятия с подиумом и трибуной — своего рода массовки Компартии. В 1968 году — на уровне Киевского горкома, а далее и вплоть до 1976 года, когда наконец-то открылся памятник, — на уровне пресловутого Шевченковского райкома. И не вечером, а в 14 или в 16 часов — так, чтобы народу поменьше пришло.

Выступления из публики не приветствовались, но в год премьеры еще допускались. И тогда слово взял радиоинженер Борис Львович Кочубиевский (р. 1936), до этого уже протестовавший на антисионистской лекции против обвинений Израиля в агрессии в Шестидневной войне 5-10 июня 1967 года на своем предприятии (радиозаводе)[775]. В августе 1968 года — сразу же после вторжения в Чехословакию — он вместе с женой пришел в киевский ОВИР и, после отказа ему в выезде в Израиль, заявил об отказе от советского гражданства.

К этому времени в трех номерах «Юности» за 1966 год двухмиллионным тиражом уже вышел «Бабий Яр» Анатолия Кузнецова, а в Дармштадте осенью 1967 года начался новый процесс над палачами Бабьего Яра.

На митинге Кочубиевский сказал, что жертвы Бабьего Яра — это жертвы не просто фашизма, а геноцида, и что Бабий Яр — это символ еврейского народа. После митинга его задержали, а потом вызывали и допрашивали в КГБ, дома у него провели обыск.

28 ноября он обратился к Генеральному секретарю ЦК КПСС Брежневу и к Первому секретарю ЦК КПУ Шелесту с открытым письмом:

Я — еврей. Я хочу жить в Еврейском Государстве. Это мое право, как и право украинца жить на Украине, как право русского жить в России, как право грузина жить в Грузии.

Я хочу жить в Израиле. Это моя мечта, это цель не только моей жизни, но и жизни сотен предшествовавших мне поколений, изгнанных с земли предков.

Я хочу, чтобы мои дети учились в школе на еврейском языке, я хочу читать еврейские газеты, я хочу ходить в еврейский театр. Ну что в этом плохого? В чем мое преступление? Большинство моих родных расстреляно фашистами. Отец погиб и его родители убиты. Если бы они были живы, они бы стояли рядом со мной... Выпустите меня!

С этой просьбой я многократно обращался в различные инстанции и добился лишь увольнения с работы, исключения жены из института и, в завершение всего, — уголовного преследования по обвинению в клевете на советскую действительность. В чем эта клевета? Неужели это клевета, что в многонациональном советском государстве только один еврейский народ не может учить своих детей в еврейских школах? Неужели это клевета, что в СССР нет еврейского театра? Неужели это клевета, что в СССР нет еврейских газет? Впрочем, это никто и не отрицает. Может клевета то, что я более года не могу добиться выезда в Израиль? Или клевета то, что со мной не хотят говорить, что жаловаться некому? Никто не реагирует. Но дело даже и не в этом. Я не хочу вмешиваться в национальные дела государства, в котором я себя считаю посторонним человеком. Я хочу отсюда уехать. Я хочу жить в Израиле. Мое желание не противоречит советскому законодательству.

Вызов от родственников у меня есть, все формальности соблюдены. Так неужели за это вы возбуждаете против меня уголовное дело?

Неужели поэтому у меня дома был проведен обыск?

Я не прошу вас о снисхождении. Сами послушайте голос разума...

Выпустите меня!

Пока я жив, пока я способен чувствовать, я отдам все свои силы, чтобы добиться выезда в Израиль. И, если вы найдете возможным осудить меня за это, то все равно, если я доживу до освобождения, я согласен и тогда хоть пешком уйти на родину моих предков.

Кочубиевский[776]

Долго себя ждать ответ не заставил. Уже 30 ноября (по другим данным — 7 декабря) Кочубиевского арестовали и предъявили обвинение в клевете на советский государственный и общественный строй[777].

Вскоре после этого к мировой общественности обратилась группа киевских евреев:

Мы — евреи Киева, знающие историю Кочубиевского и его жены, решили обратиться к нашим братьям в свободном мире с призывом поддержать Бориса. Мы здесь безмолвны и немы, мы даже не уверены, удастся ли нам переправить за границу наше обращение и поддержат ли нас там. Не знаем мы и чем кончится борьба Кочубиевского, борьба за наше право свободного выезда на Родину — в Израиль.

Но мы знаем наверное, что власти имеют возможность поступать с нами по собственному произволу только благодаря уверенности в том, что в мире не узнают, а если и узнают, то промолчат, опасаясь за нашу же судьбу. Мы направляем этот призыв о помощи в надежде, что наши братья поймут, как важно разорвать эту круговую поруку, прекратить этот вечный шантаж.

Протестуйте, устраивайте демонстрации, бойкотируйте любые советские начинания, не успокаивайтесь до тех пор, пока нам не будет дано право свободного выезда в Израиль.