Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 79)

Вы, евреи, должны в своей среде бороться с теми, кто не уважает украинца, украинскую культуру, украинский язык, кто несправедливо видит в каждом украинце скрытого антисемита...

Путь к истинному, а не фальшивому братству — не в самопопирании, а в самопознании. Не отрекаться от себя и приспосабливаться к другим, а быть собою и других уважать. Евреи имеют право быть евреями, украинцы имеют право быть украинцами в полном и глубоком, а не только формальном значении этих слов. Пусть евреи знают еврейскую историю, еврейскую культуру, язык и гордятся ими. Пусть украинцы знают украинскую историю, культуру, язык и гордятся ими. Пусть они знают историю и культуру друг друга, историю и культуру других народов, умеют ценить себя и других — как своих собратьев...

Это наш долг перед миллионами жертв деспотизма, это наш долг перед лучшими людьми украинского и еврейского народов, призывавших к взаимопониманию и дружбе, это наш долг перед украинской землей, на которой нам жить вместе, это наш долг перед человечеством.

Таким образом здесь, на митинге в Бабьем Яру — первом, в котором, наряду с еврейскими национальными активистами-отказниками, приняли участие и украинские диссиденты-националисты, после чего состоялось примечательное сближение одних с другими:

Начиная с 1966 г., со времени первого митинга в Бабьем Яру, где открыто, в полный голос представители украинской интеллигенции заявили об антисемитизме и равнодушии государства к потребностям евреев, проблема Бабьего Яра приобрела новое измерение. Группа, от которой требовалось молчание или согласие с властями, устами активистов движения за право на эмиграцию стала выражать свои требования, в том числе — на создание мемориала[763].

Йоханан Петровский-Штерн, специально изучавший этот сюжет, в том числе и в опоре на следственные дела разных активистов из архивов бывшего КГБ, — интерпретирует это даже как достижение взаимоуважительного консенсуса национально ориентированных украинцев и евреев[764].

Возможно, на уровне интеллектуальных лидеров тех и других так оно и было, но в целом применительно к «национально ориентированным украинцам», это, увы, сильнейшее преувеличение. Взаимопонимание и даже приязнь группы мыслящих интеллигентных людей разных национальностей друг к другу естественны, но искомым единством еще не являются. Непросто говорить о «консенсусе», при котором украинские вандалы без устали и с неистовством громили еврейские могилы. Ментально ведь дистанция между еврейским погромом ad hoc и разгромом еврейского кладбища невелика: разве разгром не сублимация погрома?

Между тем власть, как ни странно, прислушалась к митингующим 1966 года. 19 октября 1966 года было принято совместное решение Киевского горкома КПУ и горисполкома «Об установлении памятных закладных камней на территории Бабьего Яра и в сквере на Привокзальной площади в Дарнице»[765].

И уже в начале ноября, если не в конце октября, в яру появился закладной камень из гниванского гранита, и на нем надпись:

Здесь будет построен памятник советским людям — жертвам злодеяний фашизма во время временной оккупации г. Киева в 1941-1943 годах[766].

На самом камне — текстурно — «две скрещенные линии, предопределенные структурой камня, как бы символически перечеркивают эту надпись, как бы ниспровергают смысл написанного»[767].

С появлением камня само собой определилось место будущих сбора и встреч: «У камня»! Многие настолько привыкли к этой плите с перечеркнутой трещиной текстом, что стали воспринимать ее как сам памятник.

А вот как смотрел на камень Виктор Некрасов.

...но есть камень. Кусок полированного гранита не больше комнатного серванта, и на нем надпись, обещающая в будущем памятник. «Тут буде споруджено...»

Что «буде споруджено», сооружен памятник, особой уверенности нет — за тридцать лет не нашлось ни времени, ни средств... А может быть, это и лучший из выходов. И не потому даже, что уровень нынешней нашей скульптуры не сулит ничего хорошего, а просто потому, что в одиноком этом камне таится некая логическая закономерность. В его сиротливой скромности и безыскусности, в самой казенности высоченных газетных слов гораздо больше горести и трагизма, чем в любой группе полуобнаженных непокорных или, как теперь говорят, непокоримых — атлетов со стиснутыми челюстями и сжатыми кулаками[768].

Не только опасения основательные, но и слова — пророческие.

Зарываясь в эмпирическую ткань событий, роившихся вокруг Бабьего Яра, — событий, ограниченных, как правило, если не Киевом, то УССР, и глядя, так сказать, себе под ноги, легко упустить значимые, но не на поверхности лежащие явления и факторы, действовавшие далеко и издалека, но оказавшие, быть может, колоссальное влияние и на то, что у тебя под ногами.

В контексте коммеморации Бабьего Яра укажу на три таких события.

Первое — это присуждение Нобелевской премии по литературе в 1966 году поэтессе Нелли Закс (1891, Берлин — 1970, Стокгольм) и Шмуэлю Йосефу Агнону (1888, Бучач в Галиции — 1970, Иерусалим). В том, что Шведская академия не прислушалась к рекомендации Нобелевского комитета, выдвинувшего японского писателя Ясунари Кавабату, а предпочла двух еврейских писателей, отразились не только симпатия к Закс как к «землячке» (в 1940 году Закс удалось эмигрировать в Швецию), к тому же еще и юбилярше (день вручения премии совпал с ее 75-летием)[769], и не только учет того, что для Агнона это было уже не первое выдвижение, но и желание наконец-то откликнуться на Холокост и, в частности, на Бабий Яр: заседания Нобелевского комитета и газетное эхо трудного памятования 25-летия расстрела в киевском овраге совпали по времени и наложились друг на друга.

Второе — и, наверное, самое главное событие — это Шестидневная война (5-10 июня 1967 года), в которой Израиль буквально раздавил в военном отношении коалицию пяти арабских стран — Египта, Сирии, Иордании, Ирака и Алжира. Перед войной президент Египта Абдель Насер неустанно заводил себя и партнеров призывами атаковать Израиль и «сбросить евреев в море».

А. Шукейри, тогдашний председатель Организации освобождения Палестины, милостиво обещал, что уцелевшим евреям, конечно же, помогут возвратиться в страны их рождения. И, продолжая так рассуждать вслух, добавлял: «Но мне кажется, что никто не уцелеет».

Но — победили, но — уцелели! 10 июня 1967 года СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем. Для советских евреев все это имело самые непосредственные последствия: во-первых, усиление государством дискриминационного давления на них и, во-вторых, мощный всплеск национального самосознания, проявившийся в усилении движения за право уехать в Израиль.

Третье событие — вторжение в Чехословакию 23 августа 1968 года. Оно не имело прямой еврейской коннотации, но послужило усилителем эмиграционных настроений в стране, перекинувшись из еврейского социума на более широкие круги. Это примерно тогда возникла присказка о еврее как средстве передвижения.

Важным маркером протеста против чехословацких событий стало стихотворение Евтушенко «Танки идут по Праге...»:

Танки идут по Праге

в закатной крови рассвета.

Танки идут по правде,

которая не газета.

Танки идут по соблазнам

жить не во власти штампов.

Танки идут по солдатам,

сидящим внутри этих танков...

А у евтушенковского «Бабьего Яра» вдруг обнаружилось одно неожиданное следствие-свойство. Многим советским евреям, особенно молодым и непуганым, он всерьез помог освободиться от личного когнитивного диссонанса между декларируемым в СССР интернационализмом и реальным антисемитизмом. Стихи освобождали от диссонанса, показывали выход из этого замкнутого круга конформизма и униженности: протри глаза, говори правду!

Подспудное, молчаливое несогласие с государственным антисемитизмом конвертировалось в протест против государства, а протест — в пробуждение национального чувства, ищущего себе выход и увидившего его в эмиграции. И даже несмотря на свое эстетическое неприятие поэмы Евтушенко, тот же Диамант признавался:

...Я по сей день обязан Евтушенко и тем его киевским стихам — он разбудил во мне понимание, что ответственность за все, что происходит со мной и вокруг меня, — с Бабьим Яром, с еврейским народом, с моим еврейством и со всем, что так или иначе связано с этими вещами, — ответственность за это теперь на мне. Не кто-то там за все в ответе, а именно я, я — может быть, последний еврей на земле, кого эти вещи еще волнуют[770].

Пуганых и пожилых евреев доставало другое — «обрезание» синагоги и постановка религиозной жизни под постепенно ужесточающийся контроль Совета по делам религиозных культов. Это самое «обрезание» и было сутью политики этого Совета:

В 1960 г. еврейские религиозные организации СССР, по рекомендации Совета по делам религиозных культов при Совете Министров СССР, выступили с обращениями: «К верующим евреям всего мира» (о прекращении испытаний ядерного оружия) и «К евреям всех стран» (о полном и всеобщем разоружении).

Партийные и советские органы УССР в начале 60-х гг. широко развернули «атеистическую работу» среди верующих евреев, вследствие чего был искусственно инициирован процесс затухания деятельности иудейских религиозных общин. В 1959 г. в Украине действовала 41 иудейская община, а по состоянию на 10 ноября 1962 г. 15, причем только 13 из них имели молитвенные помещения (синагоги). За несколько лет прекратили свою деятельность 28 синагог из 41, состоявших на регистрации в 1959 г. Иными словами, иудейская религиозная сеть в Украине за 1959-1962 гг. сократилась на 70%. На Буковине осталась всего одна действующая синагога (в 1945 г. их было 25), на Львовщине ни одной. Предполагалось, что опыт Львова должны использовать партийные и советские органы Киева и Одессы.