Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 2)
Куда ярче впечатлили такие, например, эпизоды. Сторожиха яблоневого сада возле Алсу, подвыпив, объясняла причину своей радости: «А братка вернулся. 15 лет сидив». — «А за что?» — «Та в жыдив палыв». Как-то заглянул в лагерь с горилкой и сам братка — полуслепой старик с белыми глазами. Посмотрел своими бельмами внимательно на Семена и беззлобно так и так буднично пошутил: «Семэн Абрамович, а я бы вас с удовольствием расстрелял!..»
А вот занимаешься историей погромов, и вдруг узнаешь, что другого безжубого старика, Пинхоса Красного, декоративного петлюровского экс-министра по еврейским делам, большевики вместо расстрела отправляют в киевскую психушку, где его застают немцы и, не моргнув, сбрасывают в ров, возможно, даже живым, — и уж точно не поняв, кого они только что ликвидировали.
...Но вернемся в 2019 год. Дмитрий Бураго был не первым в Киеве, к кому я обратился с идеей объединить усилия и отозваться на такую красивую дату, как 100-летие знакомства Осипа и Надежды. Мне по жизни был немного знаком круг, сформировавшийся вокруг Киево-Могилянской академии и издательства «Дух і літера» — Леонид Финберг, Константин Сигов, Иосиф Зисельс: именно к ним я и обратился ранней осенью 2018 года. Идею они, правда, оценили, но ни восторга не выказали, ни отказа не заявили — обещали подумать и написать.
Спрашиваю: друзья, а в чем трудности? Свободная же страна, и красота-то какая!..
Стоп, отвечают: во-первых, нужны деньги, а главное — нужно еще понять, насколько это сейчас
Деньги? Хорошо. Той же осенью в Сараево, на встрече выпускников Института Кеннана, я договорился об оплате билетов в Киев нескольким мандельштамоведам из нескольких стран. Воодушевленный, сообщаю об этом своим киевлянам, и снова утыкаюсь в ту же стену: да, хорошо, да, красиво, да вот только — ко времени ли!..
Это теперь я понимаю, что их держало на таком коротком поводке: заканчивалась первая каденция Порошенко, инструментализировашего Евромайдан 2014 года откровенно пронационалистически, и очень многое для украинского еврейства зависело от того, переизберут его или нет. А Мандельштам для тамошнего уха прежде всего русский еврей и уже потом — мировой поэт-классик.
Ох уж эта мне категория — «своевременно/несвоевременно»!
Что это? Попытка угадывания — или заклинания? — завтрашней розы ветров? Страх неудобного прошлого или неуютного, колючего будущего? Предчувствие — или упование? — того, что против шерсти сегодня вдруг перестанет быть им завтра? Или мудрый расчет на то, что вся эта шерсть к намеченной дате отлиняет сама?..
О сколько же раз сталкивался я с этой фигурой речи, особенно в догорбачевские 1980-е годы, когда хлопотал о гласности для текстов бедного Осипа Эмильевича!
Но рассуждения моих киевских собеседников о своевременности мероприятия в 2010-е годы, — мол, а не рано ли? — поразили меня еще больше. Где же — в каком таком сердечном желудочке или в извилине мозга — притаился сей волшебный прибор с мелко дрожащими стрелками на шкале страхов?
И не сыскать слов моей благодарности Дмитрию Бураго, тоже киевлянину, украинцу и поэту, сумевшему в тех же самых условиях взять на себя все риски и, обойдясь без страхметра, обогнуть все рифы и прекрасно все организовать!
Бабий Яр. Рефлексия
...Весной 2020 года я случайно узнал, что в Бабьем Яру наконец-то какая-то ó и что руководит ею Илья Хржановский, сын Андрея Хржановского, с которым я очень поверхностно, но был в свое время знаком. Сына я через отца разыскал, несколько раз с ним поговорил, симпатией к проекту искренне проникся — и потом, в меру опыта и сил, даже сумел чем-то помочь будущему мемориальному центру с его архивными разысканиями в разных странах.
Но ничего похожего на общение и диалог с Хржановским-юниором не получилось. Я тогда еще не до конца сознавал, что в вертикальных, граничащих с фюрерством, оптиках такие жанры, как разговор или дискуссия, хотя и предусмотрены и технически возможны, но, как правило, глючат и не активируются.
Оставшись таким образом без собеседника, с которым, по наивности, всерьез намеревался обмениваться суждениями, я невольно избежал и груза его авторитета. Зато приобрел отличную возможность походить вдоль оврага один, без поводырей и посредников, поразбираться в кровавом лёссе его нарративов. Отсюда, собственно, и первоначальное заглавие этой книги — «На берегу Бабьего Яра».
Между тем чем глубже я зарывался в контент и в контекст этого страшного места, тем опасней кренился и заваливался сам — в «свой» Бабий Яр. Небольшой «шурф» в литературную рефлексию трагедии сразу же показал, что триадой из стихов Евтушенко, прозы Кузнецова и музыки Шостаковича ни литературная антология, ни общехудожественная рефлексия этого оврага не ограничиваются.
Инстинктивно начал собирать тексты и впитывать судьбы-сюжеты, на которые, бродя вдоль берега, время от времени натыкался — истории Сени Звоницкого, Яши Гальперина, Люси Титовой, Льва Озерова и других.
И уже летом 2020 года я отважился на первое публичное выступление о Бабьем Яре. То была онлайн-лекция 10 июля 2020 года из Музея ГУЛАГа — презентация моего вѝдения, тогда еще довольно наивного («Хржановский как клизма» и т. п.), хода мемориализации Бабьего Яра[1].
И, грубо говоря, первый синопсис настоящей книги.
Ее появлению предшествовали два других книжных проекта.
Первый — это двухтомная антология «Овраг смерти — овраг памяти»: один томик — антология стихов о Бабьем Яре (на русском и украинском языках), другой — «Эхо Бабьего Яра» — мои эссе, комментирующие эти стихи[2]. То, как Дмитрий Бураго и я готовили антологию к изданию и как она, вопреки всему, успела выйти в свет к концу сентября, — отдельная новелла, и, напиши я ее, жанр вышел бы пафосно-героический.
Но, появившись на свет, антология негаданно столкнулась с опалой на свой второй том (мои эссе) и цензурным запретом со стороны Мемориального центра Холокоста «Бабий Яр» (МЦХ)[3] на его распространение и презентацию.
Второй проект — книга «Бабий Яр. Рефлексия», вышедшая в издательстве «Зебра Е» в октябре 2022 года, спустя год после выхода киевского двухтомника. Она вобрала в себя иную версию антологии — полностью русскоязычную (включая сюда переводы на русский с идиша, украинского и немецкого), строже отобранную и с расширением тематики стихов.
Бабий Яр. Реалии. Об этой книге
Очевидно, что настоящая книга — «Бабий Яр. Реалии» — не просто перекликается с предыдущей, но пребывает в тесной связи и перекличке с ней, а оба названия тянутся к названию фильма Сергея Лозницы — «Бабий Яр. Контекст»[4]. Часть контента «Рефлексии» вошла и в «Реалии», где организована, однако, совершенно иначе — не пожанрово, а хронологически.
Жанрово я определил бы книгу как независимую историко-аналитическую хронику, написанную без сантиментов и ресентиментов — на принципах критического историзма[5], на твердом фактографическом фундаменте и в свободном объективно-публицистическом ключе[6]. «Честное исследование», как отозвался об этом жанре один из коллег. И в этом качестве оно перекликается с другими царапающими книгами о «неудобном прошлом», разбирающимися с историческими табу.
«Еже писах писах».
Композиция книги задана самим Бабьим Яром, если понимать под ним не узко-картографический топоним и не антропо-геоморфологическое урочище, а некий трагический событийно-временной комплекс — метафорическое пространство смерти и беспамятства, полигон экстерминации людей, эксгумации их трупов и последовательного удушения или недопущения памяти о них. Несмотря на высшую сакральность Бабьего Яра как узла чудовищной мировой трагедии, налицо явное фиаско с его достойной мемориализацией: разобраться в природе этого феномена — главный импульс предпринятого исследования.
При этом существенная часть фактографии пересмотрена и переосмыслена здесь заново, в том числе хронология расстрелов непосредственно в Бабьем Яру, а кое-что ставится как проблема или вводится в научный оборот впервые: например, мемориализация жертв погромов периода Гражданской войны или судьба Пинхоса Красного, последнего петлюровского министра по еврейским делам.
Пространство книги рассечено по оси времени натрое — «До Бабьего Яра», «Во время Бабьего Яра» и «После Бабьего Яра», причем последняя часть жестко потребовала для себя дополнительного раздвоения — отдельно для советского и постсоветского периодов. В каждой части — по нескольку разделов, в каждом разделе — по нескольку глав.
Период «До Бабьего Яра» — это все, что предшествовало немецкой оккупации Киева 19 сентября 1941 года. Хронологически это самый большой отрезок времени, — в книге же это самая скромная по объему часть. Соответствующий раздел получил подзаголовок: «“Союз русского народа”, или Интернационал погромщиков». Это, если угодно, загрунтовка всего последующего, позволяющая следить за его истоками и корнями, держать их в поле зрения в зеркале заднего вида.
Часть вторая и центральная — «В Бабьем Яру» — имеет подзаголовок: «“Союз немецкого народа”, или Овраг смерти». Этот метафорический проброс от реального «Союза русского народа» к условному «Союзу немецкого народа» указывает на новую антисемитскую доминанту — человеконенавистническую идеологию национал-социализма, неотделимую от его людоедской практики.