Павел Пепперштейн – Бархатная кибитка (страница 97)
В начале восьмидесятых годов мы нередко приходили в эту не слишком популярную церковь по воскресеньям, чтобы послушать проповеди одного необычного священника. Звали его патер Кадлец. Это был человек в крупных очках, субтильный, бледный, чем-то напоминающий уменьшенного академика Сахарова, наделенный слабым голосом ученого, да и проповеди его больше походили на сложные научные лекции, впрочем, посвященные теологической проблематике. В какой-то момент я был настолько впечатлен этими проповедями, а еще в большей степени таинственной роскошью барочных церковных интерьеров, что даже подумывал, не стать ли мне католическим священником, – мысль, вполне досужая в моем случае, скорее фантазм, нежели намерение. Тем не менее я часто представлял, как служу мессу в различных католических облачениях, в епископских тиарах, в кардинальских сутанах, в мантиях, расшитых мальтийскими крестами… Но я даже крещеным тогда не был. Крестился я позже, уже в восемнадцатилетнем возрасте, и вовсе не в католическую веру, а в православную. Крестил меня высокорослый священник отец Владислав, похожий внешне на Ивана Грозного. Крестили меня дома на Речном вокзале, в Москве. Отец Владислав принес под мышкой сложенный детский надувной бассейн ярко-синего цвета. Он надул его, я встал внутрь бассейна и так был крещен.
А патера Кадлеца, к сожалению, вскоре убили. Какие-то ворюги прокрались в церковь, желая поживиться церковной утварью. По случайности священник оставался в храме – его ударили по голове, и он умер.
Говорят, бравый солдат Швейк является воплощением чешского национального духа. Не знаю даже. Я никогда особо не прикалывался на Швейке. Я не люблю армейские байки и юмор мужских домов (в данном случае казарм). Мне больше по душе сказки Чапека – в них присутствует аграрная мечтательность, смешливая нежность, детский галлюцинаторный флюид, ощущение мистического цветущего абсурдизма, то есть то сочетание качеств, которые я усматриваю в чехах. И за наличие этих качеств я люблю их.
Но присутствует в них, как и в самой Чехии, особенно в Праге, и нечто иное. Иногда говорят, что все здесь, мол, такое человечное, человекоморфное. Второе слово точнее первого. В этом городе был создан Голем, здесь же (с легкой руки Карела Чапека) родилось слово «робот». Чехи всегда проигрывали все войны, они отдавали власть над собою немцам, шведам, австрийцам, русским. Но не упомянутые народы господствовали и господствуют здесь. И не сами чехи властвуют над собой. Здесь не люди царствуют, а неявные сущности. Иногда их тайные лица мелькают в чешских мультфильмах – ворчливый кротик из мультиков Зденека Милера: не он ли один из местных тайных богов? Так ли уж человечен этот ворчливый и ласковый мирок?
В чешском языке слово «отрок» означает «раб». Я жил отроком в Праге, но был ли я там рабом? Нет, конечно. Никто не подавлял меня, никто надо мной не господствовал. И все же я нередко ощущал в этом городе странную несвободу, как бы некую сдавленность, которая в России и в других землях была мне неведома. Как бы мистическая примятость, опутанность невидимыми нитями. Может быть, поэтому Станислав Гроф придавал такое значение надавливанию, когда он придумывал свою практику преодоления пренатальных матриц?
Что же сдавливало и опутывало меня в этом прекрасном и даже любимом городе? В городе, который я знаю и помню, наверное, лучше всех прочих городов, мне известных. Сам дух этих земель, загадочный чешский воздух заставлял меня цепенеть. Каким-то образом это связано с языком. Я никогда не учил чешский язык специально, но, как известно, детская память отличается цепкостью и восприимчивостью. Довольно быстро я научился понимать, а затем говорить и читать по-чешски. И я люблю этот язык. И все же самым счастливым временем моего пребывания в Праге был тот начальный период, когда я еще этого языка не знал. Это создавало эйфорическую дистанцию. Но потом я стал понимать этот язык, и тогда духи местности дотянулись до меня.
Этот воздух не был мне родным, но он и чужим не был. И до сих пор Прага для меня – не Родина и не чужбина. На Родине, в России, я склонен был ликовать и наслаждаться. На подлинной чужбине я ощущал себя вольной пташкой, пусть и в холодном небе. Но чешское небо не было ни родным, ни чужбинным. Оно (это чешское небо) было теплым, укромным, задумчивым, даже уютным, но сковывающим движения. Я проваливался здесь в какую-то глубокую интроверсию, и меня это не радовало.
Думаю, не только мне, иноземцу, но и самим чехам известны эти ощущения. Как я уже говорил, чехи очень талантливы, а нередко и гениальны. Духи местности дарят им эти таланты, но они же и подавляют их. Поэтому пышнее всего чехи расцветают за пределами своей страны. Даже в военном отношении они действовали гораздо решительнее, сражаясь в отдалении от родных краев (например, в Сибири, во время российской Гражданской войны), чем в тех ситуациях, когда от них требовалось оборонять свое Отечество.
Пражских персонажей можно описывать бесконечно. Их неисчерпаемое множество, и они крайне разнообразны. При этом все они, даже наиболее публичные из них, пребывают как бы за шторкой, как бы скромно сливаются с фоном. Чехи всегда одеваются безлико, стерто, по стандарту. Здесь не встретишь ярких, нарядных фриков. Здесь почти полностью отсутствует модная, выпендренная молодежь. И это не потому, что им не хватает воображения. Просто они скромные, скрытные, осторожные, внутренние ребята. Я тоже, живя там, научился обуздывать свою склонность выпендриваться. Научился пользоваться щитом Пилата. Научился скрываться под защитой своего собственного подобия. Носить маску с изображением собственного лица. Но, покидая чешские земли, я тут же отбрасывал эту маску, забывал о щите Пилата, – в других странах эти средства герметической мимикрии мне не требовались.
Закончу эту главу, посвященную пражским персонажам, описанием человека, которого я всегда мысленно называл Сопливый. Живя в доме номер 34 по Яромировой улице, я постоянно видел его, стоило мне взглянуть в окно. Он постоянно торчал в окне дома напротив, отрешенно и безразлично пялясь на улицу. Казалось, он ничего не понимает. Никаких эмоций не отражалось на его големическом лице, словно бы небрежно вылепленном из красноватой глины. Но все же его как-то гипнотизировало и, возможно, развлекало движение прохожих внизу, и проносящиеся автомобили, и тяжеловесное перемещение трамваев. Этот человек, облаченный в бурую рубаху, почти сливающуюся по цвету с окраской его кожи, совершал одно-единственное действие – сморкался. Причем в ладонь. Никогда я не наблюдал в его руках никаких намеков на носовой платок. Он сморкался в ладонь, а после вытирал ее о свой подоконник. В зимние дни на этом подоконнике образовывалась внушительная зеленоватая наледь, как бы огромная ледяная сопля, угрожающе нависающая над улицей. Нечто присутствовало чудовищное и величественное в его оцепенении, в его бесконечном спокойствии. Это был Сморкающийся Голем – одна из пражских насмешек над легендой о человеческом мире.
В этой главе описано некоторое количество фигур и социальных типов. Расклейщик, Регулировщик (уличные безумцы). Старики и старухи, роющиеся в помойках. Китчевый художник, серьезный художник, вьетнамцы, цыгане, пражские интеллектуалы, мыслитель-инвалид, доценты точных наук, холотропные сектанты, польский полковник, священник-философ и наконец големический икс по прозвищу Сопливый. Все они (кроме Регулировщика и польского полковника) могут претендовать на звание пражских персонажей. Но подлинными героями данной главы являются жидкости. Небольшая коллекция влаг.
Клей, белое вино, пиво, пот (обильно исторгаемый телами дышащих), чернила, кровь, сперма, псевдосперма, водка и наконец сопли, превращающиеся в ледяной кристалл.
Перечитал предшествующую главу, посвященную животным, точнее пражскую концовку этой главы. Обнаружил там один важный недосказанный момент, касающийся автострады имени Готтвальда (сейчас это сооружение называют Нусельский мост). В главе «Животные» сказано, что в восьмидесятые годы этот мост пользовался скверной репутацией: его называли мостом самоубийц, потому что с него постоянно прыгали люди. Читатель спросит: а что случилось потом? Неужели наступивший капитализм избавил пражан от искушения прыгать с моста? Не знаю, как повлияло возвращение капитализма на статистику самоубийств, но ответ проще. В начале девяностых вдоль всего моста поставили высокие загородки-сетки, что полностью перекрыло суицидально настроенным прохожим возможность осуществлять свои самоубийственные намерения. Почему этого не сделали раньше – остается только гадать.
Глава сорок седьмая
Старая граница
26 августа 1982 г.
Поезд Наход – Прага.
Вечер. Закат.
Сидим в купэ: я, папа, Милена, Магдалена и две незнакомые и пожилые тетки.
Проезжаем огромное озеро (водохранилище). Едим сладкие рогалики с мармеладом и пирожки.
Сегодня: встали рано, так как в девять часов должны были встретиться с паном Зденеком Иркой у магазина. Потом мы поехали на машине пана Ирки в Доброшев, в «Ираскову хату».
Это деревянное строение, произведение архитектора Юрковича, приятное, с замысловатой башенкой и красивой крышей. Стоит в совершенно пустынном месте на холме, покрытом выгоревшей желтоватой травой. Светило солнце, но было не жарко. Мы обошли здание кругом, везде было пусто, тихо, жужжали бесконечные осы и мухи. Потом стояли на этом холме и смотрели в сторону Польши. Польша представляла собой мутную, голубую полосу на горизонте. Пан Ирка рассказывал, как вдоль этой границы строились укрепления. Раньше здесь проходила германская граница. Перед оккупацией Чехословакии Германией здесь возвели колоссальную линию военных оборонительных сооружений. Если бы эту линию закончили, она стала бы одной из выдающихся укрепленных границ в истории, вроде финской линии Маннергейма или линии Мажино во Франции. Укрепления строились два года. Потом Чехословакию заняли немецкие войска, без единого выстрела. Вся эта колоссальная работа оказалась совершенно бессмысленной. Об этом поведал пан Ирка. Потом мы сели в машину и поехали осматривать крепость, один из центральных пунктов этой оборонительной линии.