Павел Пепперштейн – Бархатная кибитка (страница 95)

Вот этому таинственному лицу на щите Пилата и была посвящена лекция Нойбауэра. Я не буду сейчас углубляться в те мистические и алхимические значения, что скрываются в этом лице. Ограничусь признанием, что лекция эта косвенным образом отразилась во многих моих рисунках – как того времени, так и более поздних.

Я обещал рассказать историю, связанную (впрочем, отчасти) с доцентом Фиалой. Произошло это уже в другую эпоху, уже в период «Медгерменевтики». В 1991 году, будучи в Милане, мы с Ануфриевым встретились с Хеленой Контовой и Джанкарло Полити, издателями и редакторами журнала Flash Art, который в те годы пользовался репутацией модного и авторитетного издания в мире интернационального современного искусства. Мы договорились с ними, что сделаем для журнала арт-проект «МГ» на несколько разворотов, посвященный фракталам. А конкретнее – множеству Мандельброта. Фракталы были тогда остромодной темой. Мы тоже к ним неровно дышали, а множество Мандельброта считали иконой тех лет. После Милана приехали в Прагу и там, готовясь к изготовлению арт-проекта, решили углубить наши фрактальные познания. Ради этого я позвонил доценту Фиале: он был математиком и знал толк в этих материях. Фиала тут же пригласил нас с Ануфриевым в свой научно-исследовательский институт и там познакомил нас с очаровательной дамой по имени доцент Куркова, которая являлась специалисткой по фракталам. Мы очень задушевно пообщались с этими чудесными доцентами – Фиалой и Курковой. После экскурсии по институту отправились с ними куда-то пить вино, и в разговоре как-то выплыло, что оба они поклонники и адепты Станислава Грофа, также известного под уважительным прозвищем Большой Стэн. Полагаю, читателям знакомо это имя и оно не нуждается в дополнительных комментариях – знаменитый американский антрополог и исследователь сознания (в том числе и по преимуществу – измененных состояний сознания), автор популярных книг «Путешествие вглубь души» и «За пределами мозга». Один из духовных лидеров американской психоделической революции. Гроф по происхождению чех. Выяснилось, что он время от времени посещает Прагу и что наши доценты с ним в какой-то момент познакомились и даже подружились. А также увлеклись практикой холотропного дыхания – так называемый rebirthing, или дыхание по Грофу. Гроф разработал эту практику, основанную на механизме гипервентиляции мозга, и предложил ее как средство изживания первичных травм (тех, что связаны с эмбриональным периодом и с моментом рождения). А также в качестве средства расширения сознания, способного конкурировать, по его мнению, с эффектами LSD и других психоделиков.

Я, конечно, к моменту того пражского разговора с доцентами, читал Грофа, в том числе и про холотропное дыхание, но практиковать не пробовал. В общем, закончился этот разговор тем, что они позвали нас в некое сообщество дышащих на сеанс холотропного дыхания. Через пару дней мы пришли туда и отловили страннейшее переживание. Это был подвал в старом облупленном доме под Вышеградской Скалой, недалеко от старого Вышеградского вокзала – этот вокзал много лет стоял заброшенный, с выбитыми стеклами, насквозь проросший травой. Я любил гулять в этих запущенных местах, собственно, совсем близко от нашей Яромировой улицы. Там, в этом подвале, обнаружился некий гуру, руководящий процессом. Обстановка напоминала какую-то спортивную секцию или что-то в этом роде. В длинном подвальном зале разложены спортивные кожаные маты на полу, на равном расстоянии друг от друга. Людей собралось человек двадцать. Гуру объяснил, что все должны разделиться поровну – на дышащих и ситтеров. Дышащие лежали на матах, а возле каждого дышащего сидел персональный ситтер, в обязанности которого входило надзирать за дышащим и помогать ему в холотропном трипе. В чем эта помощь состояла – выяснилось впоследствии. Нас с Ануфриевым положили в противоположных углах зала.

Мне повезло – моим ситтером оказалась миловидная девушка с длинными волосами. Остальным повезло меньше, но это их не волновало. По команде гуру все начали усиленно дышать. И тут, спустя некоторое время, наполненное этим дышанием, какой-то полный пиздец стал происходить со всеми дышащими. Со всеми, кроме нас с Ануфриевым, хотя мы дышали так же старательно, как и все. Наши ситтеры с удивлением смотрели на нас, не понимая, почему с нами ничего не происходит. Зато остальные! Кого-то выкручивало спиралью, так что тело превращалось в подобие штопора или в некую инкарнацию барочной колонны, которыми богаты пражские храмы. Иных вспучивало дугой, как во время так называемых больших истерических приступов, описанных Шарко и Фрейдом в клинике Сальпетриер. Некие вещали бычьими голосами или голосами ворон. Были и такие, что гудели колоколом, вовсю используя возможности собственной грудной клетки. Кто-то исторгал из себя пронзительный плач младенца, обливаясь слезами, становясь как бы воплощением слова «влажность». Изредка случались глоссолалии: чьи-то рты вопили и лопотали на языках древних цивилизаций, настолько прочно забытых, настолько тщательно заметающих собственные следы, что о них не осталось даже мимолетных упоминаний в учебниках истории. Эти цивилизации, обладающие лисьими хвостами, были уничтожены, а затем уничтожили их уничтожителей, но ничего уничижительного не присутствовало в этой судьбе: одно лишь сплошное забвенное величие. Но дышащие, словно отважные археологи, обнаружили в своих глубинах – в своих подводных пещерах и под песками своих пустынь – пугающие лавкрафтовские руины этих прочно забытых царств. Они разыскали цивилизации эмбрионов, цивилизации испуганных плодов, рвущихся к свету из плена утроб.

Все эти люди, вполне приличные на вид, но неожиданно погрузившиеся в активное бессознательное состояние, настолько бурно и разнообразно изживали свои родовые травмы, что я чуть не поседел от ужаса, подглядывая за ними краем изумленного глаза.

Моя девушка-ситтер пыталась воспрепятствовать моему подглядыванию за остальными. По идее, я должен был лежать с закрытыми глазами и продышивать свой мозг, что я и делал. Она не могла упрекнуть меня в недостатке усердия в направлении грофского дыхания, но почему-то я никак не впадал в сходное с остальными экстравагантное состояние. Кажется, эта девушка не являлась опытным ситтером, и ее тоже потрясало все происходящее в этом продолговатом подвале. Прочие же ситтеры наваливались на беснующихся дышащих всем телом, садились на них верхом, в то время как те изгибались и бились под ними, – это входило в ситтерские обязанности. Согласно теории холотропного дыхания, дышащий вновь переживает свое рождение, и ситтер должен оказывать на него физическое давление, как бы выжимая его из материнской утробы. Собственно, мышечные усердия ситтера, по Грофу, воссоздают усилия материнского организма. «Тужься, тужься сильнее!» – так говорят рожающим женщинам акушеры и повивальные бабки.

Поглядывая украдкой не только лишь на беснующихся вокруг, но и на мою девушку-ситтера, я подумал, что не отказался бы, чтобы она на меня навалилась. Я уже стал, грешным делом, прикидывать, не стоит ли мне имитировать холотропный приступ, чтобы это молодое и прекрасное девичье тело, прикрытое лишь легким летним платьем, тесно прижалось ко мне с целью выдавить меня в новый мир, как пасту выдавливают из тюбика. Но обстановка была слишком нешуточная и пугающая, так что я не решился на такую авантюру. К тому же у меня вполне мог встать хуй от такого тесного телесного контакта. А я не знал, бывают ли младенцы, выходящие из материнской утробы со стоячим членом.

Не могу сказать точно, сколько длилась эта оргия вторичных рождений. Наконец все стали как-то утихомириваться. Все родились заново, кроме нас с Ануфриевым. Мы остались скромными эмбрионами, тихо прозябающими в своих ментальных утробах. Остальные же, пережившие второе рождение, сделались, по-видимому, счастливы: распаренные, заплаканные, озаренные и изможденные одновременно.

Под руководством гуру все сели в круг, взялись за руки и по очереди поведали о своих переживаниях. Переживания оказались самыми невероятными: кто-то побывал в космосе, кто-то путешествовал вспять по рекам эволюции, кто-то встретился с неимоверными существами или был воспламенен сиянием внутреннего Солнца. После исповеди гуру предложил всем листочки белой бумаги формата А4 и цветные карандаши. На каждом листочке был с помощью циркуля нарисован кружок. Внутри этого кружка заново рожденным надлежало нарисовать нечто, напоминающее их трип, как-то отобразить или запечатлеть свои впечатления. Это называлось «рисовать мандалы». Все стали увлеченно рисовать. Это весьма напоминало детский сад, когда все рисуют под руководством воспитателя. Люди разных возрастов, нередко очень солидного вида (как наши друзья-доценты), прилежно рисовали полудетские рисунки, порою даже высунув от старательности кончики своих языков. Некоторые задумывались иногда, мечтательно грызя зубами граненые тельца цветных карандашей KOH-I-NOОR. Одни из лучших цветных карандашей на свете, be the way. Старая, чешская, заслуженная фирма. Они еще делают ластики со слонами. Я их обожаю, эти ластики со слонами, обожаю их запах и этих слонов, но к делу это не относится.