Павел Пепперштейн – Бархатная кибитка (страница 29)
На смену Кайзерам явился Питер Оснос, еще один корреспондент Washington Post. Он тоже подружился с моими родителями. И его тоже вскоре выслали из Советского Союза за шпионаж. Опять же, я не осведомлен о его делах, но выглядел он действительно как стопроцентный агент из американского фильма. Я бы выслал его за один лишь его облик. Всегда в черном костюме, в белой рубашке, в очках в черной массивной оправе. Очень живой и остроумный человек.
Третьим в этой гирлянде корреспондентов Washington Post стал Кевин Клосс. Этот журналист одевался как советский заброшенный гражданин. Редко брился, носил советское драповое пальто и пыжиковую шапку. Прикид среднестатистического подмосковного алкаша, но американская физиономия (одновременно как бы растерянная и в то же время сосредоточенная) выдавала его. Мы ходили в гости к Клоссам, навещали их в большом многоквартирном доме, где жили иностранные корреспонденты. Я дружил с их детьми Брайаном и Ниной. Приходили мы к ним даже на Christmas: помню, как громоздилась величественная индейка посреди праздничного стола, возвышаясь, как некая мясная гора. Жареный айсберг.
Помню польского художника Краузе, язвительного господина, который издевался над советскими иллюстраторами детских книг, называя их манеру изображения педиковато-кроликоватой. Не полюбилась сердцу шляхтича советская изнеженность. Сам он был графиком-виртуозом, мастерски рисовал сюрреалистические, предельно детализированные карикатуры для модного в те годы польского журнала «Шпильки». Этот человек напоминал злобного и талантливого Горна из романа Набокова «Камера обскура». Горн создал образ подопытной крысы Чапи, зловеще-жалостливой тварюшки, резвящейся среди медицинских инструментов. Графические истории о Чапи кочевали по страницам вымышленных журналов. Краузе тоже создал собственное существо – неопознаваемое, полностью покрытое волосами, напоминающее живой шалаш. Имя этого существа я забыл. Полагаю, Краузе вернулся к себе в Варшаву из Советского Союза с небольшой шпилькой в жопе – воткнули ему на прощание советские педиковатые крольчата.
С американской девочкой Ниной Клосс я ходил в Парк Горького швыряться летающей тарелкой. Плоская пластиковая тарелка-бумеранг вылетала из наших детских рук и снова возвращалась к нам, описав в воздухе изгибающийся круг. Игра не слишком развлекательная, но мне нравилась красивая американская девочка.
Как-то раз я спросил ее:
– Will you marry me when we grow up?
– Of course, I will, – ответила она серьезно, без улыбки.
Вскоре Клосса, по налаженной схеме, выслали за шпионаж. С тех пор не встречал я нигде и никогда свою несостоявшуюся невесту Нину Клосс, doughter of spy.
Английский мой был омерзителен. Я плохо учился в школе, неприлежно занимался с домашним преподавателем английского Дмитрием Авенировичем Ханиным, православным диссидентом, который всегда излучал специфический запах, напоминающий старое, влажное пальто. Чтобы отвлечь учителя от очередного английского урока, я подсовывал ему редкие богословские сочинения из папиной библиотеки. Он не мог противиться магии теологического текста, погружался в чтение, а я тем временем лепил из разноцветного пластилина крошечных вельмож и придворных дам.
В один прекрасный день приехала из Парижа знаменитая Дина Верни. Появилась в папиной подвальной мастерской на Маросейке. Приземистая старуха с черными пронзительными глазами. Обликом – цыганистая торговка с одесского рынка. Наверное, ее нельзя отнести к категории иностранок, хотя и прожила она всю жизнь во Франции. Но я все же воспринимал ее как иностранку. Легендарная особа, некогда муза Аристида Майоля, подружка Эрика Сати. Всю жизнь мне сопутствовал ее тяжеловесный голос, исполняющий с одесско-парижским акцентом блатные песни.
Дина достигла вершин в жанре исполнения великолепных блатных перлов, привнеся в это дело даже некоторые не вполне заметные элементы авангардной музыки в духе ее приятеля Сати.
Нагие изваяния Дины Верни, созданные Майолем, украшают сад Тюильри. Леди Помона с маленькими яблоками в руках. Впрочем, для Помоны ему позировала, кажется, другая девушка. После того как удивительная старая колдунья покинула папину мастерскую, мне привиделся страшный сон (у меня сильно подскочила температура в ту ночь). Вероятно, меня впечатлило, как взрослые прикуривают друг другу сигареты. Снилась тусовка странных существ, как бы неких чудовищ. У некоторых во рту были языки-сигареты, у других – вместо языков – язычки пламени. Сигаретоязыкие подходили к огнеязыким, раскрывали свои рты и подкуривали свои языки-сигареты от языков-огоньков. Проснувшись, я зарисовал этот сон. Недавно нашел этот детский болезненный рисунок – в уголке листа рукой моего папы написано: Дина Верни, 1973 год.
Все же мне удалось продемонстрировать французскому мальчику сенежских свиней. Мы прильнули глазами нашими к щели в дощатой стене сарая и взирали на их розоватые, величественные тела. Ловили их лукавые, умудренные взгляды, сдержанно блестящие в полутьме. Свиньи улыбались, двигали своими пятачками. К сожалению, они не произвели особо сильного впечатления на внука французского коммуниста. Кажется, ему вообще не нравилось в России. Он скучал, капризничал, мотал своей кучерявой головой, не понимая, зачем его вообще привезли в эту замороженную страну.
Если бы владел бы я французским языком, то произнес бы перед этим мальчиком восторженный панегирик свиньям. Убедил бы его, что слово «свинья» никак не может восприниматься в качестве оскорбления, поскольку обозначает существо возвышенное, мудрое и таинственное.
Но способностями к иностранным языкам я не блистал. Зато обожал акценты. Ценю иноземцев, изъясняющихся по-русски. Пускай они как угодно коверкают и ломают наш язык – меня это никогда не смущало. Даже, наоборот, радовало. Мои родители не владели иностранными языками, поэтому навещали их чужеземцы, так или иначе говорящие по-русски. Стоило удалиться очередному такому гостю, как я тут же начинал воспроизводить его или ее акцент. Достоверно и с наслаждением изображал английские, американские, швейцарские, австрийские, французские, чешские, польские, финские и прочие акценты. Подбегал я стремглав к телефонному аппарату, набирал первый попавшийся набор цифр и затем вступал в долгие и трогательные беседы с неизвестными мне людьми, корча из себя маленького терпкого иноземца, заблудившегося меж грандиозных сугробов замороженной страны.
Глава девятнадцатая
Вымышленные иностранцы
Некто Гульд не отражался в зеркале, а некто Гавор (прибывший из Венгрии) только в зеркале и был виден. Некто Крейчи являлся родинкой на локте Антона Борнеску.
Наконец, одна гибкая туристка из Южной Кореи по прозвищу Ивовый Прут свивалась в тонкое, влажное кольцо, чтобы напомнить о своих спортивных достижениях.
Если уж речь зашла о спорте, то вот еще заезжий колумбийский шахматист по имени Гуго Дасна – его привычки остались тайной, отягощающей тайной, отвратительной тайной. И все же нашим молодым шахматистам (волей-неволей) приходилось встречаться с Гуго Дасна за шахматной доской, сдержанно поблескивающей в полумраке турнирного зала. Там играл и страдающий обмороками Кнут Снутт.
Ну и конечно же, Оливия Франкл, великолепная Оливия Франкл! Я познакомился с ней в том же самом турнирном зале в гостинице «Международная», куда приходил я, влекомый магией шахмат. Оливия была тогда почти старухой (во всяком случае, казалась таковой моим полудетским глазам). Свои же премудрые очи она прятала за оливковыми стеклами непрозрачных очков. К ней прилепились и двое ее друзей – веселый Домберлинг и доктор Гидеон Рихтер. Вначале я подумал, что она многоопытная шахматистка, но затем узнал, что она не играет вовсе. Я сидел там, согнутый в три погибели, и рисовал гротескные портретики сражающихся гроссмейстеров. Они подошли – старуха в оливковых очках и двое ее приятелей. Достаточно бесцеремонно стали разглядывать мои почеркушки. Домберлинг расхохотался, узнав себя в одном из нарисованных игроков. Сильная, веснушчатая рука Оливии почти что выдернула мой блокнот из моих ладоней. Вежливость так и не стала ее сильной стороной. Принялась быстро листать страницы, пофыркивая. Затем произнесла (она неплохо владела русским, но акцент ощущался – к моей вящей радости): «Я написала когда-то диссертацию о детских рисунках. Сколько тебе лет, не скажешь ли? Пятнадцать? Уже не ребенок, еще не взрослый. Сколько стоит твой блокнот? Желаю купить».
– Я не торгую блокнотами, – ответил я со всей возможной любезностью.
– Тогда подари. В вашей стране принято все дарить иностранцам. А мы за это сводим тебя на аттракционы. Любишь аттракционы?