Павел Нилин – Знакомство с Тишковым (страница 122)
Но писатель не всемогущ. И чем выше его сознание своей ответственности перед читателями, перед временем, о котором пишет, тем больше зависимость от объективных закономерностей, от человеческих натур и линий поведения.
Различия между Зайцевым и Егоровым еще не стали разногласиями и не давали Журу оснований для конечных заключений. Это различие индивидуальностей, темпераментов, а не взглядов. Ему милее Егоров. Но, подобно автору, он боится быть необъективным. Зайцев совсем неплохой парень, и воля его направлена не на какие-то черные дела. По отношению к Егорову он добрый товарищ, никакой не соперник. Склонный к насмешкам, он даже намеком не напомнил о нелепом обмороке Егорова.
Если о Зайцеве говорится в повести сдержанно, порой в холодновато-протокольном тоне, то о Егорове — мягко, часто с добродушной усмешкой, вместе с тем достаточно беспристрастно, чтобы не упустить из виду его промахи и странности. Вот в детском доме Егоров оказался бы кстати, и никто не поднимал бы его на смех.
Но так же, как обманчиво внешне очевидное соответствие Зайцева службе в угрозыске, обманчиво несоответствие Егорова. По убеждению Нилина, в угрозыске и в детском доме требуются сходные качества.
Жур сочувствует Егорову потому прежде всего, что и сам воспринимает работу в угрозыске как вынужденную, необходимую. «Никому не интересно мусор убирать. Но кому-то же это надо делать покуда». Никаких иллюзий, никакого упоения.
Взаимоотношения Егорова с Журом находятся на стадии первого знакомства и узнавания, когда не все сформулировано и прояснено, когда правомерна формула: «Еще ничего не известно…»
Она-то и вела П. Нилина от «Испытательного срока» к «Жестокости» — кое-что становилось известным, прояснялось…
Принимаясь за «Испытательный срок», Нилин, вероятно, не предвидел «Жестокости», не вспоминал давнюю повесть «О любви». Если следить за хронологической зависимостью событий, «Жестокость» предшествует «Испытательному сроку». В ней упоминается молодой рабочий Егоров, история его исключения из комсомола. В «Испытательном сроке» сказано, что Егоров приехал из Дударей, но нет намека на тот случай. Тогда и самому автору «еще ничего не было известно» о нем.
После Егорова автор приходит к логической необходимости создать образ нового Веньки Малышева. Предстояло понять, увидеть, что ждет Егорова, когда тот повзрослеет, поумнеет, избавится от неуместной сердобольности, однако не утратит юношеской чистоты и отзывчивости.
Словом «жестокость», вынесенным в название, обозначен смысловой центр новой повести. И каждый, начиная с начальника угрозыска и кончая рассказчиком, так или иначе должен ответить на вопросы, поставленные главной проблемой. Никому не миновать ее.
То, что раньше казалось несущественным, минутным, вдруг обрело серьезность, того, кто раньше мелькнул походя, пришлось остановить, настороженно прислушиваясь к нему, пристально вглядываясь. Неожиданности на каждому шагу.
Одна из наиболее разительных перемен — сам рассказчик. У пето появилось право и потребность сказать: «Теперь, по прошествии многих лет».
Оставаясь в зоне прежних событий, он отслоился от них. Взгляд стал проницательнее, его избирательность — осмысленнее.
Уже первые фразы, первый набросок к портрету Якова Узелкова определяют ключ предстоящего изложения. И хотя фразы в обеих повестях близки по смыслу и портрет совпадает, ключ — разный.
Когда-то повесть начиналась так: «Мы с Венькой работали в уголовном розыске. А Яшка Узелков был собственным корреспондентом. Понятно, что он немножко фасонил перед нами»; когда дальше следовало подробное описание больших, оттопыренных, так называемых «музыкальных» Яшкиных ушей, — читатель настраивался на разговор легкий, не сулящий серьезных откровений.
В начальных абзацах повести «О любви» рассказчик не имел оснований для вывода, каким поспешит поделиться, начиная «Жестокость»:
«Я давно заметил, что излишне важничают, задаются и без видимой причины ведут себя вызывающе и дерзко чаще всего люди, огорченные собственной неполноценностью». Для такого вывода в прежней повести и Яшка не давал основании, и сам рассказчик был недостаточно наблюдателен, не способен к обобщениям.
В «Жестокости» сразу же переключается стрелка. Общее направление вроде бы прежнее. Однако движение идет по другим, пока что близким рельсам. И трудно предвидеть, куда оно приведет.
Безусловно одно: Яшка Узелков теперь вызывает более пристальное внимание рассказчика, которому уже недостаточно прежних подробностей, прежних наблюдении. Он будет внимательно следить за Яшкой, и новые детали усилят его настороженность.
Отношение рассказчика к начальнику угрозыска тоже не осталось неизменным. В повести «О любви» протокольно сообщалось, что зимой сотрудники угрозыска составляли «опись наиболее выдающихся происшествий, представляющих, как говорил наш начальник, известный интерес для криминалистической науки»; в «Жестокости» фраза иронически уточняется: «…как любил цветасто выражаться наш начальник».
Рассказчик — не только его интеллектуальные, но и лексические возможности — определяет уровень повествования. «Передав ему слово», П. Нилин вместе с тем по-своему решил и языковую проблему.
П. Нилина не гипнотизирует самобытное крестьянское словцо, оно поблекло в его памяти, ему, в конце концов, не до него. Куда уж колоритен Лазарь Баукин, но и Лазарь изъясняется гладко, чуть не по писаному: «Это еще ничего… Это благодаря господа я только в плечо тебе угодил. Я ведь тебя насмерть мог ухлопать. У меня глаз, ты знаешь, какой? Как у ястреба. Почти что без промаха…»
Автор боится рассеивания, отвлечения читательского внимания, остерегается излишней локализации действия, неизбежной при диалектизмах. В передаче рассказчика должен сохраняться лишь индивидуальный оттенок прямой речи. Никак не более. Функция рассказчика слишком ответственна, чтобы ее можно было совмещать с чем-либо еще.
Рассказчику потребовалось окончить то, что именуется большой жизненной школой, чтобы дать себе отчет, скажем, вот в чем:
«…Всю жизнь я завидовал людям или начисто лишенным воображения, или ограниченным в своих представлениях. Им живется, мне думалось, много спокойнее. Их сердца медленнее сгорают. Им даже чаще достаются награды за спокойствие и выдержку. Их минуют многие дополнительные огорчения, но им, однако, недоступны и многие радости, порождаемые воображением, способным в одинаковой степени омрачать, и украшать, и возвеличивать человеческую душу».
А тогда он считал: «Я живу, как растет трава». И впрямь так жил. При благородстве устремлений ему многого недоставало: уму — широты, смелости, душе — дерзости. Он был верным, но пассивным Венькиным другом. Венька же искал людей, духовно деятельных, способных идти и против течения, отстаивать свои взгляды и тогда, когда с ними далеко не все соглашаются.
Модернизировать прежние отношения Веньки с рассказчиком — внутренне сблизить их — значило для писателя пойти на компромиссное упрощение, значило снять с Веньки часть груза, который тот, сцепив зубы, нес в одиночку. Имелся единственный выход: позволить рассказчику «вырасти», сдвинуться наконец-то с точки, на которой он как стоял в двадцать третьем году, так и продолжал стоять в тридцать девятом.
С первых же страниц «Жестокости» выясняется, что Яшка Узелков не совсем тот человек, за кого принимал его прежде рассказчик, да и начальник угрозыска не такой уж безобидный папаша» как казалось некогда. Узелков и начальник сразу же показывают себя людьми, с которыми теперешнему Веньке Малышеву неизбежно придется столкнуться. Еще не ясно — как, где, но придется. «Жестокость» — в том ее коренное отличие от своей предвоенной предшественницы — повесть о конфликте, трагическом конфликте Веньки Малышева с начальником и Узелковым.
Веньке предстоит вести бой на фронте более широком, чем он в состоянии себе представить, охватить своим юным разумом. В том-то и беда его, что ходом собственной жизни он подготовлен лишь для борьбы с явными, очевидными врагами, вроде «императора» Кости Воронцова.
Но именно то, как он ведет эту понятную ему борьбу, и делает Веньку противником начальника угрозыска и журналиста Узелкова. Поэтому таежные банды, стычки с ними не могут оставаться экзотическим фоном, они выдвигаются вперед, начисто лишаясь архаично-кинематографической завлекательности.
Венькино доверие к людям — это прежде всего вера в переубеждающую, перевоспитывающую, возрождающую человека силу революции.
Нет, не всякого человека. Венька не наивный слепец. Он часто сталкивается с лютыми врагами; таких не перевоспитают душеспасительные беседы.
Но видит он и людей запутавшихся, отчаявшихся, затурканных, отвергающих новую власть, не поняв ее подлинных устремлений.
Над трупом пятнадцатилетнего Зубка, адъютанта убитого атамана Клочкова, Венька не в силах подавить обуревающие его чувства.
«Ты смотри, куда он ему попал… Прямо в сердце. Вот свинья худая! Ну кто его просил убивать мальчишку?»
В Венькином сострадании к застреленному — ни грамма сострадательного всепрощения. Он — солдат. Однако не просто солдат, а солдат революции.
«Клочков — это дерьмо, — покосился Венька на труп Клочкова. — Клочков мог из него (Зубка. —